Андрей Валентинов 
Нуар

Ноосфера – 5

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6713329
«Валентнов А. Нуар»: Снежный Ком М, Вече; Москва; 2014
ISBN 978-5-904919-72-6
Аннотация

Вторая Мировая война держит мир в железном кулаке. Даже в тихой гавани Эль-Джадиры не укрыться от огня, смыкающего кольцо. Родион Гравицкий, в прошлом – белогвардейский штабс-капитан, слишком хорошо помнит Первую Мировую, чтобы ждать милосердия от Второй. Предательство, интриги разведок, безумие снов, любовь, переплавленная в ненависть – и наконец известие, способное превратить войну в настоящий ад.
Первая Мировая, Вторая Мировая – в каком мире идут эти войны? И откуда прибыл загадочный корабль, который доставил Гравицкого в Эль-Джадиру? Существует ли возможность вырваться из круговорота теней прошлого, или «Нуар» – это навсегда?

Андрей Валентинов
Нуар
Литературная запись неснятого фильма 

– Я читал, что вас убили пять раз в пяти разных местах.
– И каждый раз это была сущая правда.
Из фильма «Касабланка»

Часть первая

Крупный план
Эль-Джадира
Октябрь 1942 года 

– Женщина для тебя – дырка между ebljami, – с вызовом бросила &amp;, надевая мою шляпу. – Хуже ты относишься только… только к мужчинам. Вот!..
Мельком взглянув в зеркало, сдвинула шляпу на левое ухо и, явно оставшись довольной, бухнулась в кресло.
Я шевельнул губами, мысленно повторяя сказанное.
Кивнул.
– Для четырнадцатилетней – неплохо. По крайней мере, свежо.
– Пятнадцатилетней, – &amp;, наморщив нос, резким движением поправила выбившуюся из-под шляпы черную прядь. – Три дня назад у меня, между прочим, был день рождения. Я подарка ждала!..
Не глядя пошарила по столу, нащупала папиросную пачку.
– Авто ты, дядя Рич, мне все равно не подаришь, слабо тебе, но какую-нибудь мелочь…
Папироса была уже во рту, но до зажигалки &amp; еще не добралась. Своей пока не обзавелась, а до моей старенькой IMCO надо тянуться через весь стол.
– А ты цветочки прислал, словно на похороны.
Я снова кивнул, соглашаясь, поглядел на костлявое недоразумение в кресле и в очередной раз пообещал, что больше никогда не приглашу несовершеннолетнюю язву в дом. Как бы ни напрашивалась, как бы ни скулила. «Попьем чаю, попьем чаю!» Хорошо еще, вовремя спрятал коньяк. Как чувствовал!
– Нечего сказать? – &amp;, довольно улыбнувшись, покосилась на зажигалку. – Дядя Рич, а если я закурю?
– Сама знаешь, что будет.
Присев к столу, я достал новую пачку. &amp; утащила «Галуаз», которые я держал для гостей, а в кармане пиджака ждала своего часа испанская «Фортуна». Вовремя спохватившись, отложил подальше – курить при детях я себе не позволял.
– А вот не знаю!
&amp;, внезапно скривившись, сдернула с головы ни в чем не повинный головной убор, провела худой ладошкой по волосам.
– Не знаю, дядя Рич! Такой, какой ты есть… Ты давно должен был сдать меня немцам, еще во Франции. Не потому, что я еврейка… То есть, не только потому. Зачем тебе лишние глаза? Только не говори, что вы с папой дружили. Папа был тебе нужен, а я даже в говорящие попугаи не гожусь.
– Репертуар несколько подгулял, – я открыл пачку, повертел в пальцах, вновь отложил. – Все решаемо. Сейчас я выйду из дому и кликну первый же полицейский патруль. А всем знакомым скажу, что ты без спросу выбежала из пансиона за мороженым… Я буду очень убедителен.
Папироса, выпав изо рта, беззвучно упала на пол, но &amp; даже не заметила.
– Да, дядя Рич, ты бываешь очень убедителен…
Резко встала, отвернулась.
– Что делаешь – делай быстрее. Так, кажется, говорил ваш Иисус? Когда здесь высадятся англичане, у меня тоже появится возможность сдать тебя первому же патрулю. И я тоже буду очень убедительной!
– Это вариант…
Я снял полотенце с заварочного чайника, расставил чашки по скатерти, достал сахарницу.
– Только тебе надо заранее все продумать, чтобы потом не сбиться… Садись, чай на столе!
&amp; негромко фыркнула, но все же соизволила обернуться и проследовать к ближайшему стулу.
– Эти твои русские привычки, дядя! Еще бы самовар поставил – на десять ведер, чтобы сапогом раздувать… Я уже все продумала, могу даже написать книжку. Значит так…
На миг замолчала, наморщила лоб:
– Когда папу убили, ты забрал его машину, схватил меня и увез в ближайшую гостиницу…
– Мимо, – отхлебнув чаю, рассудил я. – Какая гостиница? Боши бомбили шоссе и все городишки на пути, даже отдельными домами не брезговали. Вместе с беженцами отходила армия, всё перемешалось… Я ведь советовал твоему отцу ехать на запад, а не на юг!
&amp; размешала ложечкой сахар, кивнула.
– Да, все было иначе. Ты свернул в сторону от шоссе, чтобы нас не разбомбили, и поехал проселками на запад. В каком-то маленьком городе мы остановились, чтобы найти бензин. Ты снял комнату, очень дорого, весь дом забили беженцы. В ту ночь ты меня изнасиловал…
Она прикрыла глаза, неторопливо поднесла чашку ко рту, легко подула.
– Да! Так оно и случилось. Мне было страшно, очень страшно, а ты был очень тяжелый, от тебя пахло табаком, я старалась не плакать…
Открыла глаза, усмехнулась.
– Надо будет какой-нибудь роман полистать. Как, ты говорил, того писателя-извращенца зовут? Мсье Nabokoff? Жаль, что он напишет про свою дуру Лолиту только через пятнадцать лет. Я ничего не перепутала?
– В 1955-м. Ты права, описания у него удачные, есть чему поучиться. Но можно поступить проще. Когда попадешь в Штаты, найми безработного журналиста, из тех, что побойчее, и никакой Набоков не понадобится. После войны книги про страдания изнасилованных еврейских девочек будут в цене.
&amp; задумалась, затем резко мотнула головой:
– Не хочу! Все будут тыкать мне в спину пальцами, а для моих родственничков я стану чем-то средним между библейской грешницей и уличной проституткой. Я лучше другое напишу! Ты не дал мне погибнуть, отвез сюда, и я стала помогать Сопротивлению. Ты был самым большим героем, а при тебе я – маленькая еврейская героиня. Мы с тобой спасали людей и переправляли оружие подполью. Или не оружие, что-нибудь другое, не важно, выдумаю потом… Только, дядя Рич, ты моих американских родственников не знаешь. Они все равно меня будут поедом есть.
Отставила в сторону недопитую чашку, поглядела жалобно.
– А может, не будешь меня в Штаты отправлять, дядя Рич? Я ведь скоро вырасту!
Отвечать я не стал. Прошел к комоду, выдвинул верхний ящик.
– Родственников пошлешь подальше. Кстати, насчет подарка. Купишь себе сама, только не спеши тратить все сразу.
&amp; недоверчиво повела носом.
– И сколько ты мне дашь, дядя? Как всегда, десятку?
Чековая книжка с негромким стуком упала на стол.
– На этот раз чуть побольше. Тут сто.
– Сто франков? – теперь в ее голосе звенела радость, искренняя, детская. Целых сто франков! Конфеты, пирожные, контрабандная «Кока-кола», флакончик приличных духов. Новая кукла…
– Долларов, – вздохнул я. – Сто тысяч американских долларов. Книжка на твое имя, но лучше тебе подождать до совершеннолетия и сразу завести себе толкового юриста. Родственникам пока ничего не говори. Будешь сочинять свою сказку – не называй настоящих имен, ни живых, ни мертвых. А лучше ни о чем не пиши.
&amp; притронулась пальцем к чековой книжке, отдернула руку. Оскалилась – зло, по-взрослому.
– Значит, я стою сто тысяч, дядя Рич?
Выговорила глухо, неуверенно, словно воздухом подавилась. Я покачал головой.
– Ты пока ничего не стоишь, ты – даже не дырка между ebljami. Допивай чай, а я пока выйду перекурю.
Надел шляпу, привычно сдвинул ее на левое ухо, закусил зубами папиросный мундштук.
Шагнул к порогу.
– Ты – сволочь, дядя Рич! – ударило в спину. – Ты – мерзавец, подлец… Убийца! Не нужны мне твои сраные деньги!..
Я прикрыл дверь.
– Все равно я тебя люблю! – донеслось из несусветной дали, с края света. – Рич, я тебя люблю!.. Люблю!

Дикторский текст

Нуар – отрицание цвета. Белого нет, есть только серый и черный. Серый вечер и черная ночь – больше в этом мире ничего не случается. Вселенная Нуар невелика, конечна и очень проста. Мужчины носят плащи и шляпы, пьют коньяк и много курят. Женщины красивы и аккуратно причесаны, они тоже курят, говорят с легкой хрипотцой в голосе – и предают при первой же возможности. В Нуаре нет высоких чувств и трепетных идеалов, в нем правят инстинкты, выгода и холодный расчет. Но победителей нет – и быть не может. Нуар – серо-черный мир неудачников, мир несбывшихся надежд и растоптанных иллюзий.
Нуар – далекое прошлое. Появившись на свет в годы Великой войны, он стал ее смутной тенью и одновременно отрицанием. Война – это кровь и грязь. Война – это мужество и самопожертвование. В Нуаре, мире теней, где даже кровь походит на грязь, подвиги совершать некому и незачем, Нуар негероичен по определению, в нем не штурмуют Берлин и не водружают флаг над Иводзимой. Но есть иная сторона. В серо-черном мире не убивают миллионами, Смерть там по-прежнему – трагедия, слово с прописной буквы. Люди Нуара остаются людьми, а не статистическими единицами в военных сводках. Мужчины и женщины не спешат расставаться с жизнью, но и не рвутся уничтожать себе подобных, не идут в атаку, не расстреливают заложников. Они пьют, много курят и предают друг друга.
Война кончилась, умерла, Нуар прожил немногим дольше. Его должны были забыть – и его забыли. Серо-черная тень исчезла навсегда.
В победившем Дивном Новом мире Нуар смешон, нелеп и не политкорректен. Мужчины там слишком похожи на мужчин. Женщины излишне напоминают женщин. Серый вечер и черная ночь беспардонно реальны, словно сама Жизнь.

Общий план
Побережье Западной Африки
Январь 1945 года 

Он вдруг понял, что думает на чужом языке. Не поверив, вдохнул поглубже, прокатил по рту горошинами несколько первых попавшихся фраз. Слова казались слишком короткими, сухими – и неожиданно злыми, словно собачий лай. Немецкий? Английский? Французский? Пока не важно, главное – вспомнить.
Человек сжал пальцами холодный мокрый металл, прикрыл глаза. Смотреть все равно не на что – ночь, туман над морем, пустая палуба.
Он забыл…
Паспорт спрятан в левом кармане пиджака. В нем – фамилия с именем, вымышленные, но давно ставшие привычными. Настоящее имя он тоже помнил, помнил, кто и откуда. Жизнь первая, жизнь вторая… Сейчас, кажется, начинается третья. Все прочее пока оставалось загадкой. Зимнее море, холодная громада корабля, чужие слова на языке, туман, туман, туман…
Brouillard, brouillard, brouillard…
Человек, пошарив по карманам пальто, вытащил картонную папиросную коробку, без всякого интереса взглянул на этикетку. Зажигалка нашлась в другом кармане, но курить не хотелось. Во рту было горько и неожиданно сухо.
«Мама мыла раму». Что может быть проще?
Maman lave le cadre…
Человек, машинально повторив нелепую фразу про «le cadre», провел влажной ладонью по лицу. Не беда, язык он вспомнит, поймет и все остальное. Страшно не это, не чужое море и пустая безлюдная палуба…

Mon ami, mon ami, 
Je suis malade а en crever. 
ais cette douleur d’où me vient-elle? 

Человек закусил губу, взглянул прямо в мутные глаза тумана и наконец-то выдохнул полной грудью:

Друг мой, друг мой, 
Я очень и очень болен. 
Сам не знаю, откуда взялась эта боль. 
То ли ветер свистит 
Над пустым и безлюдным полем, 
То ль, как рощу в сентябрь, 
Осыпает мозги алкоголь. 

Он был совершенно трезв, но высохший рот внезапно обожгло глотком дрянного коньяка, когда-то выпитого в случайных гостях. Его не приглашали, напросился сам, помогло какое-то шапочное знакомство…

Голова моя машет ушами, 
Как крыльями птица. 
Ей на шее ноги 
Маячить больше невмочь. 
Черный человек, 
Черный, черный, 
Черный человек 
На кровать ко мне садится, 
Черный человек 
Спать не дает мне всю ночь. 

Убить Есенина решили в Париже, куда поэт приехал весной 1923 года. Идея была из самых глупых, бесперспективных во всех отношениях, но как раз перед этим сорвались две давно и тщательно подготовленные акции – в Крыму и на Кавказе – и кто-то в штабе поспешил реабилитироваться. Добыча казалась легкой и доступной, поэт же был сам виноват. «Мать моя родина, я – большевик». Убивали и за меньшее.
Наскоро собрали группу, проверили оружие. 25 мая Есенин должен был читать «Исповедь хулигана» в театре Дункана.
Исполнители, двое офицеров из Болгарии, бывшие галлиполийцы, стихов не читали. Уже второй год они мостили дороги где-то в горах, и возможность прикончить большевика, вне зависимости от фамилии и ранга, казались им подарком судьбы. Поэт? Тем хуже для поэта. Нашего Гумилева чекисты жалеть не стали!
Покушение все же не состоялось. В последний момент кто-то, чуть ли не сам Кутепов, сообразил, что такого подарка большевики не заслужили. Ретивых офицеров, поблагодарив, отправили обратно, а штабс-капитан Родион Гравицкий, надев взятый напрокат фрак, напросился в гости к известному театральному репортеру Фернану Дивуару. Намечался шумный прием в честь «le dernier poète du village russe» .
Штабс-капитан Гравицкий получил ясный и однозначный приказ: встретиться с Есениным, пока тот еще трезв, наговорить гадостей и пообещать верную пулю, если поэт хоть раз еще позволит себе похвалить большевиков и Большевизию. Штабс-капитан понял приказ правильно, но исполнил по-своему. Тогда-то и пришлось хлебнуть дрянного коньяку. Он еще удивился. Вроде бы и Франция, и бутылка прямиком из департамента Шарант…

Затемнение
Париж
Май 1923 года 

– У вас чужие глаза, Родион… И голос… Тоже чужой, словно вы надели не только фрак, но и чье-то тело. Когда я вас заметил, то почему-то подумал: вот он, мой Черный человек!.. Я тоже читаю газеты. Когда умрет Ленин, эти хулиганы сначала растопчут Троцкого, а потом вспомнят и обо мне. Но бежать? Нет, не уговаривайте. Между прочим, вы не первый и даже не десятый, все вокруг вырядились в черные перья и принялись дружно каркать. Кстати, вы тоже в черном! Не обижайтесь, меня часто заносит, к тому же мы оба выпили… Ужасный коньяк! И лица тоже ужасные, и воздух, и страна. Вы заметили? Кроме фокстрота, здесь почти ничего нет, здесь жрут и пьют, и опять фокстрот. Только за границей я понял совершенно ясно, как велика заслуга русской революции, спасшей мир от безнадежного мещанства. А вы, Родион, предлагаете остаться?
– Да. Вы ничего не выиграете, станете тосковать, сильно пить, может, даже перестанете писать стихи. Зато будете жить – назло всем этим громилам и шарлатанам. Читать книги, думать, просто дышать воздухом. Радоваться, горевать… Жить! Переживете Ленина, Троцкого, Сталина, а в году этак 1960-м получите визу – и приедете домой, чтобы плюнуть на их могилы.
– Если бы вы были зеркалом, Родион, я бы бросил в вас тростью! Прямо в переносицу, чтобы вдребезги.
– Не поможет. Знаете, Сергей Александрович, когда-то мне казалось, что историю легко изменить. Достаточно знать расписание, время прибытия к следующей станции…
– Поезд – всего лишь груда грязного железа, его создал человек, и человек им управляет. Изменить же людей не сможет и Бог, даже если Он вправду существует. А еще есть Судьба – у каждого своя. Не согласны, Черный человек?
– Не согласен! Люди созданы по Его образу и подобию, значит, в их силах не только изменять миры, но и творить их. Я не верю в это, я просто знаю… Извините, Сергей Александрович, меня, кажется, тоже занесло…
– Прямиком в пустыню, на гору Искушения. «Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их…» Не выйдет, Черный человек! У меня есть Родина. А что вы можете мне предложить? Разбитое зеркало?
– Пожалуй… «Месяц умер, cинеет в окошко рассвет…»

Общий план
Побережье Западной Африки
Январь 1945 года 

…Месяц умер, 
Синеет в окошко рассвет. 
Ах ты, ночь! 
Что ты, ночь, наковеркала? 
Я в цилиндре стою. 
Никого со мной нет. 
Я один… 
И разбитое зеркало… 

Тот, кого звали когда-то Родионом Гравицким, привычным движением смял папиросный мундштук гармошкой, щелкнул зажигалкой, прикрывая трепещущий синий огонек от порывов ледяного ветра. Вдохнул горький дым, усмехнулся. Уже лучше. Прорвемся!
Подумал по-русски, а затем для верности повторил вслух:
– Прорвемся!
Ветер подхватил слово, унес в туман, в безвидную белесую мглу. Человек, улыбнувшись, вновь поднес папиросу к губам. Ничего страшного, будем числить случившееся обычной контузией. Такое уже с ним случалось. Ударился головой о горячую таврийскую землю, скользнул в туман, в объятия серых теней. Потом открыл глаза, вспомнил свое имя, вспомнил родную речь…
…И даже название корабля! «Текора» под бразильским флагом с вымышленным портом приписки. Каждый месяц, в последнюю среду, ближе к вечеру, а порой и после заката таинственная «Текора» заходила в хорошо знакомый ему порт. Падал трап, несколько пассажиров неторопливо спускались на причал… Местные власти прекрасно знали, что никакого порта «Santus’ в Бразилии нет, есть Porto de Santos, однако привычно закрывали на такие мелочи глаза. Еще один Летучий Голландец, невелика редкость. Документы в порядке, платят щедро.
Пассажиров «Текора» брала очень редко, грузами брезговала. Портовые грузчики, видевшие все суда на свете, считали бразильца контрабандистом, но не простым, а хитрым, работающим по серьезным заказам. Летучим Голландцем не заинтересовались даже немцы, высадившиеся в порту в конце 1940-го.
Родион Гравицкий, давно уже ставший Ричардом Граем, тоже не слишком задумывался, откуда и зачем приходит в порт странный контрабандист. Лишь как-то раз прикинул, что неплохо бы побывать на борту бразильского «Голландца». Просто так, праздного любопытства ради.
Довелось…
Ветер дул в лицо, разгоняя туман, раздирая белесую пелену в неопрятные мелкие клочья. Он тоже внезапно показался знакомым – харматан, сахарский северо-восточник. Горячий, даже знойный, несмотря на зиму, он терял тепло на грани воды и пустыни, превращаясь в ледяной атлантический норд-ост. Это могло показаться совпадением, но была еще Судьба, помянутая когда-то поэтом Есениным. «Текора» под бразильским флагом, африканский ветер…
Ричард Грай возвращался на старое пепелище. Корабль войдет в знакомый порт в последнюю среду месяца. Какого именно, пока еще неясно. В карманах пиджака – паспорт и несколько мятых ассигнаций, значит, можно взять такси, узнать у водителя месяц, а заодно число и год…
Папироса улетела за борт, и почти сразу вновь щелкнула зажигалка. Ветер загасил огонь, человек повернулся к нему спиной, прикурил…
Если дует харматан, значит, январь или февраль. А год? Кончилась ли война? Здесь спросить не у кого, палуба пуста.

Никого со мной нет. 
Я один… 
И разбитое зеркало… 

Бывший штабс-капитан вдруг понял, что тогда, теплым маем 1923-го, он вовсе не собирался спасать Есенина от дурной пули. Поэт в этом не нуждался. Есенин любил маску простодушного деревенского Леля из рязанской глубинки, но в жизни наивностью никогда не страдал. Он знал, что делал – и когда читал стихи перед Государем, и вступая в эсеровскую партию, и после, когда пытался печататься в большевистской «Правде». Его ставка на Красного Льва Революции была ошибкой, но История вполне могла сделать иной поворот.
После визита на квартиру Фернана Дивуара штабс-капитан понял, что если бы покушение не отменили, он не стал бы участвовать, отказался – но и мешать не стал бы тоже. И не только потому, что помянутая поэтом Судьба отвела ему еще целых два с половиной года. Судьбе не только подчиняются – ее выбирают.
И все-таки хорошо, что поэт успел написать «Черного человека»…

Друг мой, друг мой, 
Я очень и очень болен. 
Сам не знаю, откуда взялась эта боль… 

Эпизод с Есениным прошел и забылся, чтобы вспомниться через много-много лет. Но не забылось другое. Нелепая возня в майском Париже, приказы, отдаваемые и тут же отменяемые, офицеры-исполнители, не умеющие толком прятать оружие – вся эта трагикомическая оперетка окончательно убедила его, что рвущийся в белые вожди Кутепов еще более глуп и бестолков, чем казалось прежде. Ни ума, ни таланта, одни лишь амбиции, густо перемешанные с носорожьим упрямством.
Где-то через год Врангель издал приказ о создании Русского Обще-Воинского Союза. Штабс-капитан не понял весьма прозрачного намека, когда же последовало недвусмысленное приглашение, отказался, напомнив, что уволен из армии еще весной 1921 года – по милости все того же Кутепова. Обвинение в трусости и дезертирстве выслушал спокойно, дуэлировать не пожелал – и вскоре объявился в Берлине, где был принят в Корпус Императорской Армии и Флота при Блюстителе Престола великом князе Кирилле Владимировиче. Вначале числился офицером по поручениям при генерале Обручеве, а затем уехал на Дальний Восток.
В Париж Родион Гравицкий уже не вернулся. Туда приехал Ричард Грай, подданный Алеппо, французского протектората на севере еще не родившейся Сирии. Нелепо выглядевший паспорт с арабскими буквами-муравьями ни к чему не обязывал, зато открывал все двери – в отличие от своего «нансеновского» собрата. В порт, куда в последнюю среду месяца заходила «Текора», требовалась специальная французская виза. Ричард Грай, чиновник при министерстве образования Алеппо, получил ее без особого труда. Визу пришлось возобновлять в 1938-м, когда Александреттский санджак Алеппо превратился в Республику Хатай, а затем еще через год, после того, как Хатай стал частью Турции. Турецкий гражданин во французском колониальном порту тоже не вызвал особого удивления, к тому же предусмотрительный sayın Richard Gray  успел обзавестись недвижимостью и завести полезные знакомства.
В Париж бывший штабс-капитан наведывался не слишком часто – и без малейшего удовольствия. Город ему не слишком нравился, говорить с бывшими сослуживцами, таксистами и официантами, было не о чем, французская же спесь откровенно раздражала. А потом началась война, и в Париже стало опасно. Контрразведка, стряхнув сонную одурь, рьяно взялась за работу, «частым гребнем» выгребая подозрительных эмигрантов. Турецкий паспорт стал теперь слабой защитой, пришлось покупать фальшивые документы на знаменитой Сорок Второй улице, рисковать, ночевать у случайных знакомых. Когда в мае 1940-го немцы прорвали фронт, Ричард Грай вздохнул с облегчением. Можно было уезжать, благо хороший приятель, известный врач, предложил место в своем авто. Они направились на юг, хотя куда умнее было бы повернуть на юго-запад, к Нанту или Ля-Рошели…

Затемнение
Юго-западнее Парижа
Июнь 1940 года 

– Хорошо, дядя Рич, я буду послушной, буду тихо плакать, очень тихо… А… Папа действительно умер? Может, он только ранен?
– Ты же все видела. Мне очень жаль… Марк… Твой папа был моим хорошим другом. А еще он был очень толковым исследователем, и если мы с тобой погибнем, его открытие пропадет. Или хуже, достанется немцам.
– А что тогда будет? Мой папа врач, он не делал бомбы!
– Немцы станут сильнее. И ты даже не представляешь, насколько. А сильному легче воевать.
– Ты сказал: «Если мы с тобой…» «Если мы…»
– Если мы с тобой погибнем. Дороги бомбят, даже проселки. К тому же немцы очень скоро все узнают и начнут охоту. Тебя можно было бы оставить где-нибудь здесь, спрятать, но это слишком опасно.
– Потому что я еврейка? Очень заметно?
– Не слишком, но всегда найдутся люди с хорошим воображением. А потом тебе воткнут в щеку горящую сигарету – и ты расскажешь про доброго дядю Рича, который увез два портфеля с бумагами… Надо тебя коротко постричь, как можно уродливее, чтобы ты стала похожа черти на что, а не на девочку из семьи парижского врача. И еще… У тебя еврейское имя, придумай себе новое.
– А… какое? В школе меня дразнили «И». У меня инициалы AND. Если по-английски…
– Остроумно, но слишком коротко. Прямо как типографский значок. Знаешь, есть такой, вроде скорченного человека?
– Знаю. Только значок этот больше на змеюку похож. Скорченную… А куда мы с тобой поедем? В Америку?
– Никуда. Бензин скоро кончится. Если не достанем, придется идти пешком.
– А если я не смогу? Что ты со мной сделаешь, дядя Рич?
– Разве ты хочешь знать ответ? Хватит вопросов, сейчас мы остановимся, ты переберешься на заднее сиденье и ляжешь спать. А я поеду дальше, пока есть бензин.
– Ой, там же неудобно!
– Вообрази себя змеюкой. Скорченной. Или типографским значком.
– Это который &amp;?
– Это который &amp;.

Общий план
Побережье Западной Африки
Январь 1945 года 

Ричард Грай, гражданин Турецкой республики, скользнув ладонью по мокрому металлу фальшборта, поднял воротник пальто, оглянулся. Можно было спуститься в бар, выпить пару рюмок, посидеть в нестойком тепле. Но видеть чужие незнакомые лица не хотелось, к тому же денег в обрез, плыть еще неведомо сколько, а он даже не узнал, какой нынче год на дворе. Сразу надо было спросить, но он пока не решился.

О, неуверенность! Во мраке 
Меня ведёшь ты наугад… 

На этот раз французские слова уже не казались чужими и злыми. Аполлинер ему всегда нравился, хотя в данном случае великий поэт был не совсем прав.

И вот мы пятимся, как раки, 
Всегда назад, назад, назад… 

Иногда лучше остаться во мраке под ручку с Девой-Неуверенностью, даже не зная года, месяца и числа. Порою неуверенность, нерешительность – всего лишь маски, а под ними нечто иное, куда более опасное. Для себя ты уже все понял, все решил, но еще не готов признаться, ищешь объяснения, пытаешься оправдаться и оправдать…

Крупный план
Париж
Апрель 1943 года 

– Простите? – я постарался улыбнуться как можно мягче.
– О, нет-нет, я всего лишь удивился, что вы, иностранец, любите Аполлинера. Великий Гийом – очень сложный поэт, его даже в школе проходят факультативно.
Парень лгал – и уже не в первый раз. Он пытался сказать нечто иное, хотя и близкое. «Вы, ру…» Спохватился, резко вдохнул теплый весенний воздух и только потом добавил «иностранца».
«Вы, русский»! То, что я родом из России, чернявый молодой человек в сером плаще и таком же сером берете знать не мог и не должен.
– Что вы, Шарль! Аполлинер и сам был иностранец, более того, иностранец весьма подозрительный. Насколько я помню, его даже хотели арестовать за похищение Джоконды… Ну что, пошли дальше.
Дальше была незнакомая улица, встретившая нас большим белым транспарантом. Тяжелые черные буквы вещали: «Deutsches Soldatenkino». Рядом пристроилось такое же белое полотно с орлом – «Организация Тодта». Немцы не разменивались на таблички. И в самом деле, чего стесняться?
Впритык к зольдатен-синематографу находился обувной магазин. На витрине модные женские туфли водили хоровод вокруг портрета Петена. Маршал довольно улыбался.
– Скорее, иностранцу не будут понятны классики или парнасская школа. Леконт де Лиль в переводах много проигрывает. Я и сам его не воспринимал, пока как следует не выучил французский…
За обувным, прямо поперек тротуара, стоял небольшой киоск с какой-то сувенирной дребеденью. Две аккуратные немочки в зеленой форме пытались объясниться с продавцом с помощью разговорника. Одинаковые пилотки с наклоном вправо, одинаковые черные чулки со строчкой ровно посреди крепких икр, тяжелые черные туфли, тоже одинаковые.
– Нет, нет, Шарль, не намекайте. У нас еще уйма времени, а я давно не был в Париже. К тому же вы обещали показать этих несчастных крокодилов.
Связной мне не понравился сразу же, в первую минуту знакомства. Внешне все было в порядке – пароль назван без запинки, глаза не бегали, парень смотрел прямо, улыбался. Место, время и даже приметы (серый плащ, серый берет) совпадали, но что-то было не так. Он представился, назвав не только имя, само собой, вымышленное, но столь же чужую фамилию. Зачем? Даже если она у него записана в пропуске, мне незачем ее знать. К тому же Шарль попытался назвать меня «товарищем». С какой стати? Приглашение в Париж прислали «лондонцы», люди де Голля. Лотарингский крест плохо уживался с красной звездой.
А еще он очень торопился и торопил меня. Встреча назначена на шесть вечера, спешить вроде бы некуда.
– Вас, вижу, что-то удивляет? Это? Афиша?
«Это» было даже не афишей, а целым билбордом, как выразились бы потомки. Первая строка черным: «Посетите международную выставку!» Ниже красным, в две строчки: «Большевизм против Европы». Авеню Ваграм, 39, Зал Ваграм. И черная стрелка, дабы не заблудиться.
– Нет, Шарль, продукция доктора Геббельса меня давно не удивляет…
Рядом с билбордом – объявление поменьше, на этот раз вполне с афишу. Буквы серые, какие-то несолидные. «Американская плутократия – враг Свободной Европы. Лекция профессора Мадридского университета Лео Гершинина». Тоже авеню Ваграм, дом 39, но не «Salle», а помещение лектория.
По тротуару же спешили по своим делам парижане. Хорошо одетые, улыбающиеся, довольные жизнью. Немцев тоже хватало, точно таких же ухоженных и веселых. Никто не шарахался друг от друга, не пытался обойти стороной.
– Меня удивляет город, Шарль. Там, откуда я прибыл, все уверены, что Париж совсем другой. Патрули на улицах, редкие прохожие жмутся к стенам, а на стенах объявления о расстреле заложников…
Парень изумленно моргнул.
– Но это типичная лондонская… То есть, я хотел сказать, что пропаганда, даже наша, антифашистская, неизбежно все упрощает. В городе не так и весело, мсье , женщины носят туфли на деревянной подошве, цены растут, молодежь мобилизуют на работы. Но Париж остается Парижем, к тому же, сейчас весна…
Шарль, улыбнувшись чуть виновато, развел руками. Я понимающе кивнул. Весна, пора любви, скоро зацветут каштаны на бульварах. Амур, тужур, бонжур, ля кур…
«О, неуверенность! Во мраке меня ведёшь ты наугад…» Я уже знал, что убью этого парня, но все пытался объяснить, оправдать. И в самом деле! Боши в Парже уже почти три года, люди привыкли, жизнь продолжается. А парень просто волнуется, ему поручили очень важное задание, он боится сделать что-то не так, не оправдать доверия…
«О, неуверенность! Во мраке…»
– Ну, где там наши крокодилы?
Крокодилы ждали нас на Площади Нации – громадные, нелепые, зеленые от патины, похожие на заблудившихся во Времени доисторических ящеров. Деловитые работяги уже успели разобраться с первым – выломав из пустого фонтана, подцепили к крану, оттащили в сторону и бросили посреди площади. Второй еще сопротивлялся, грозно щерил зубастую пасть. Металлический монстр был велик, страшен, полон холодной бронзовой ярости, он не хотел сдаваться без боя…
Звук отбойного молотка заставил невольно вздрогнуть. Подумалось, что яростного гада пытаются дострелить. Очередь, еще одна, еще… Бронза сопротивлялась оккупантам. Слабая людская плоть смирилась. А крокодил? Что крокодил? Каштаны, весна, любовь, любовь, любовь…

У зайцев и влюбленных две напасти: 
Они дрожат от страха и от страсти. 

Великий Гийом как в воду глядел. Два юных парижских зайчика лобызались в двух шагах от поверженного чудища…
Памятники начали снимать осенью 1941-го, в самый разгар боев за Москву. Немцам требовался цветной металл, но дело было, конечно, не только в нескольких тоннах бронзы или свинца. Нацию побежденных в очередной раз унижали, заодно проводя тест на покорность. Вот они, ваши герои, ваши мученики, ваши любимцы – сброшенные с пьедесталов, изувеченные, разрезанные автогеном! И не бошами-оккупантами, а самими же добрыми парижанами. Лондонские газеты публиковали фотографии разбитых статуй и пустых пьедесталов, печатали списки-похоронки, а я все ждал, что у кого-то из парижан окажется не заячье сердце. Не дождался – ни выстрела в ответ, ни крика, ни писка. Съели и облизнулись.
Просматривая очередной список уничтоженных монументов, я легко находил знакомые имена. Кондорсе, Тьер, Марат, Гюго… Но куда больше было неизвестных, о ком и слышать не доводилось. Какие-то сенаторы, министры, врачи, учителя, офицеры и солдаты, просто скульптуры из парков – рядовые заложники, попавшие в общий список. Немцы знали, что делали, уничтожая не памятники – Историю ненавистных им «лягушатников». А французы? Хоть бы бомбу кто кинул!
Я досмотрел казнь до конца. Крокодил погиб в бою – единственный храбрец на весь город. Пока его добивали, я продумал то, что буду делать дальше. Мы пойдем с Шарлем на Монмартр, на Гору Мучеников, и я попрошу провести меня к церкви Святого Сердца. Днем там не слишком людно…
Уезжать из города надо сразу, ни с кем не встречаясь, никому не телефонируя. Жаль! Очень хотелось сходить на лекцию к профессору Мадридского университета, борцу с заокеанской плутократией. Давно уже мечтал повидать бывшего прапорщика Льва Гершинина. Поговорить по душам, взять за лацканы, объяснить, кто он такой и чего стоит…
Только надо ли? Лёва и так все понимает. Наша птица-говорун всегда отличалась умом и сообразительностью.
– Ну что, Шарль? – улыбнулся я. – Забегал я вас? Еще один маршрут выдержите?
– Конечно! Куда еще сходим?
Парень усмехнулся в ответ. Яркие молодые губы, честные серые глаза…

Общий план
Побережье Западной Африки
Январь 1945 года 

Только через год, перед новой, последней, поездкой во Францию, Ричард Грай разгадал нехитрый парижский ребус. Убитый им связной не был ни агентом гестапо, ни сотрудником секретной службы Виши. Он честно выполнял приказ подполья – встретить тайного гостя, проводить в условленное место, а потом, если понадобится, помочь зарыть труп. В Лондоне хотели избавиться от слишком самостоятельного эмигранта, упорно не желавшего восхищаться де Голлем и даже не пожелавшего с ним встретиться. Последней каплей стали переговоры с генералом Жиро, имевшим свои виды на будущее освобожденной Франции.
Бывший штабс-капитан был всего лишь пешкой. Но и пешка способна объявить «шах».
Парижское подполье поспешило выполнить приказ. Ошиблись в одном: связной Шарль узнал все заранее и невольно выдал – и себя, и своих командиров. Он-то и оказался крайним. Уже мертвого, его ославили провокатором и гестаповским агентом.
Ричард Грай не стал жалеть парня.

Ветер стих, туман отступил, ушел и холод. Тьма стала гуще, но человеку почудилось, будто вдали, у самого горизонта, проступила еле заметная неровная черная твердь. Это внезапно успокоило. А еще он вспомнил число – 31 января. Просто вспомнил, без особого труда. Год – 1945-й, день недели – среда. «Текора» зайдет в знакомый порт ближе к ночи.
Сегодня…
Оставалось подвести итог, пусть пока еще предварительный. В сентябре позапрошлого, 1943-го, он уехал на Корсику по поручению генерала Жиро. Идея казалась перспективной – увести остров из-под длинного носа де Голля. Тот не пожелал помочь местным партизанам-«маки», не слишком жаловавшим носатого выскочку. Корсиканцев оставили умирать, но Жиро сумел подбросить оружие и в последний момент высадил преданных ему бойцов из Сражающейся Франции. 5 октября в освобожденном Аяччо, на родине Великого Корсиканца, с Ричардом Греем встретился только что прилетевший на остров эмиссар де Голля. Бывший штабс-капитан не ждал ничего хорошего от этого разговора, но совершенно неожиданно ему было предложено забыть о прошлом и начать все с чистого листа.
«Чистый лист» находился в Альпах, в департаменте Верхняя Савойя.
Ричард Грай обдумал все и согласился. Альпийские горы должны были стать последней точкой его долгого путешествия. Именно оттуда следовало уйти, исчезнув навеки, без следа, без памяти. Все рассчитано и взвешено, оставалось поставить точку.
Летом 1944-го точка была поставлена. Уйти не удалось.
Да, такое с ним уже случалось. Ударился головой о горячую таврийскую землю, скользнул в туман, в объятия серых теней. Контузия под Мелитополем, потом еще одна, на Каховском плацдарме… Но тогда штабс-капитан открыл глаза всего через пару часов. Во фронтовом госпитале, а не на чужом корабле с фальшивым портом приписки – в мире, где его не было больше полугода…
Попытка к бегству не удалась. Его вернули – на пепелище, на выжженную землю. Если он не ошибся, и сегодня «Текора» войдет в порт, придется начинать все сначала. Сперва разобраться с тем, что случилось, потом…
Человек беззвучно дернул губами. «Потом» – будет потом. Для начала требуется попасть в город. Нужные печати в паспорте остались, но за эти месяцы многое наверняка успело измениться. Могут завернуть на пограничном пункте. Могут и арестовать, особенно если там сейчас англичане. Если же в городе вновь утвердились хозяева-французы, риск ничуть не меньший. Длинноносый де Голль все-таки победил, и по всей Прекрасной Франции, от Парижа до самых до окраин, покатилась волна «зачисток». Благо, поводов хоть отбавляй: коллаборационизм, помощь врагу, само собой, сотрудничество с гестапо. Расстреливают часто даже без всякого трибунала, просто убивают, в лучшем случае запирают за решетку для будущих показательных процессов. Зайчики-патриоты, забыв страх, возгорелись всепожирающей страстью. Сколь сладостно мстить врагу, особенно если безопасность полностью гарантирована! Ричард Грай вспомнил виденные совсем в ином мире фотографии остриженных наголо женщин – им тоже мстили, срывали одежду, мазали грязью, водили по улицам под свистки и улюлюканье, избивали, а порой и убивали. Едва ли здесь будет иначе. Где все эти герои были пару лет назад?
Бывший штабс-капитан попытался разглядеть хоть что-нибудь в черной тьме, подступившей к самому борту. Нет, не увидеть, даже если берег уже близко…
Могут ли вспомнить о нем? Конечно! Предателей и врагов ищут всюду, и в первую очередь среди Сопротивления. Победителям нужна их История. Собственные ошибки и даже откровенную измену следует списать на других, кому нет места у праздничного стола.
Если не арестуют прямо в порту… Может, и не арестуют, потому что не ждут. Ричард Грай, специальный представитель Французского Национального комитета, погиб далеко отсюда – среди альпийских вершин, в департаменте Верхняя Савойя. Впрочем, не обязательно погиб. Исчез, пропал без вести, перебежал к врагу – нужное подчеркнуть. Значит, есть некоторый временной запас, можно сказать, люфт. Пока удивятся, пока наведут справки…
Ричард Грай вновь дернул губами, пытаясь улыбнуться. С непривычки вышло не слишком ловко, не улыбка – гримаса боли.
Ничего, прорвемся! Как любил говаривать незабвенный Липка: «Это еще не смерть, господа!»

Крупный план
Полуостров Галлиполи
Март 1921 года 

– Это еще не смерть, господа! – наставительно заметил Липка, передавая кружку прапорщику Льву Гершинину. Тот, торопливо плеснув мутной жидкости из бутыли, с шумом выдохнул воздух, приложился…
Я поглядел с немалым интересом. «Ракы» – даже не таврический самогон, это куда страшнее. Не смерть, конечно, но…
…Вдохнул, выдохнул, закряхтел, моргнул изумленно.
– Ребята-а, всякое пил, но чтобы такую га-а-адость!.. Закусить ничего нет?
– Барствуем, прапорщик? – осведомился я, затягиваясь мерзкой турецкой папиросиной. – Расстегай на четыре угла часом не желаете? Здесь вам, между прочим, не Одесса.
Лёва обиженно засопел, став внезапно похожим не на своего тезку – Царя Зверей, а на сильно отощавшего тюленя. Длинный, мордатый, с нелепыми усиками под тяжелым крупным носом… Плыл, бедняга, по Мраморному морю, не угадал направление, врезался прямиком в берег – да и заполз аккурат на поганое Голое Поле.
К марту в Галлиполи стало совсем худо. Проели и пропили всё, вплоть до обручальных колец. Впереди же – ничего, только черная безнадега.
– Жра-ать хочу! – простонал Лёва-тюлень. – Если бы вы знали, ребята-а, как я хочу жра-ать! Ку-у-уша-а-ать!..
– Где уж нам, да, – невозмутимо согласился Липка. – Мы же с Родионом только что из ресторации. Между прочим, на эти деньги можно было купить консервов. Но, кажется, проголосовали единогласно?
Липка – штабс-капитан Фёдор Липа – в мирной обстановке практически лишен эмоций. Вне боя он вообще незаметен. Невысокий, белесый, словно стертый. Лицо – взглянешь и забудешь. Если же станешь присматриваться, поймешь только то, что там чего-то явно не хватает. Даже странно: и нос, вроде, на месте, и губы, и светлые брови. А все равно, не выходит полный комплект.
В бою штабс-капитан совсем другой. Но этого, другого Липку, вспоминать не хочется.
– Ку-у-уша-а-ать! – вновь протянул прапорщик. – Вы по себе, ребята-а, не меряйте, я очень большой и очень толстый!..
Привстал, оглянулся безнадежно.
– К «серёжам», что ли, сходить? У них всегда жра-атва есть. Федюня, ка-ак посоветуешь?
– О-о, это мысль! – длинный палец штабс-капитана уткнулся прямо в свинцовое от туч небо. – У стрелков сенегальского контингента, в просторечии именуемых «серёжами», паек отменный. Исполнишь им «Лазаре воскресе», спляшешь краковяк, на коленках поползаешь. Может, и подкинут чего.
Есть у Липки дурная манера – ни слова в простоте, особенно когда требуется подкузьмить нашего Льва. Но тот уже привык. Не только не обиделся, но даже кивнул согласно. Негры-сенегальцы охотно меняли продукты, но просить «просто так» – пустой номер.
Помянутые «серёжи» скучали совсем неподалеку, шагах в сорока. После вчерашней драки «дроздов» с корниловцами французско-сенегальские патрули стали дежурить прямо между нашими палатками. Больше никто лагерь не охранял. Ни часовых, ни дневальных…
Голое Поле дичало и зверело. Первые недели еще как-то держались, помнили устав, но уже к новому, 1921 году все покатилось под откос. Сначала пошли в ход кулаки, потом пьяные «дрозды» принялись обстреливать палатки, выбирая те, где начальства гуще.
«Ракы» мы решили приговорить почти посреди лагеря, на берегу гнилой речушки с непроизносимым названием Биюкдере. Бросили на землю какой-то деревянный хлам, сверху постелили шинели. Чудесное место с видом на двухэтажный краснокирпичный дом, где разместился штаб. Пусть смотрят и завидуют, не жалко!
– По второй, – вздохнул я, отбирая у Льва кружку. – А третью оставим на потом. Разговор есть.
Ради этого разговора я согласился потратить последние деньги от проданного перстня на бутылку жуткой «ракы». Не всякая беседа – на трезвую голову.
– Погоди, – мрачным тоном проговорил Гершинин. – Я та-анку сочинил. Сейчас прочитаю…
– Это какую? – вздернул светлую бровь Липка. – «Рено» или «Марк»?
Лев нахмурился зимней тучей, вскинул голову.

Что нам до статуй и их изгибов, 
До роз и тюльпанов на празднике мая: 
В спирте с водой прополоскать мозги бы, 
Когда их больно тоска сжимает! 

Не проговорил – пророкотал. Странное дело, но в миг поэтических излияний речь нашего тюленя меняется, да так, что хоть к Станиславскому парня отправляй. И согласные на месте, и тон соответствует.
– «И их изгибов» – зияние, – сухо отреагировал Липка, – «больно тоска сжимает» – трюизм.
Немного подумав, резюмировал:
– Давай еще!
Лев не заставил себя просить. Приосанился, надул щеки:

Как язвой, заревом запад застлан, 
А небо стало угрюмо-сизым; 
Занозой месяц заткнулся снизу 
Напротив места, где солнце гасло. 

Пейзаж пронизан угарным дымом, 
Горят деревни, с морозом споря, 
Ведь край суровый, залитый горем, 
Забыт стал ныне Отцом и Сыном… 

Выдохнул, уперся взглядом в носки собственных давно не чищеных сапог. Штабс-капитан скривился, явно хотел что-то сказать, но в последний миг раздумал. Я тоже воздержался от оценки. Бедному Льву, нашему горе-капитану Лебядкину, и так достается, и по делу, и не слишком…
Но не хвалить же такое!
На этот раз пили молча. Даже Лёва не сопел, глотал тихо, только носом дергал. Закурив новую папиросу, я прокашлялся, прогоняя горечь, поставил кружку посередине, с бутылью рядом.
– Господа офицеры!..
Липка дернулся – устав у парня, можно сказать, в крови. Вставать не стал, но поправил воротник, посерьезнел взглядом. Лёва не отреагировал никак. То ли слышал, то ли нет.
В нашей тройке я – главный. Штабс-капитан, как и Федор, но опережаю его по производству. Мы с ним ровесники, Гершинин на год старше… По крайней мере, если верить документам.
– Докладываю обстановку. С ноября прошлого, 1920-го, года наше начальство в лице командира 1-го пехотного корпуса его превосходительства генерала Кутепова, в просторечии именуемого Носорогом, а также Фельдфебелем и Кутеп-пашою, с переменным успехом ведет войну с личным составом. В штабных документах это действо именуется борьбой за дисциплину. Всем присутствующим уже приходилось сиживать в сарае с пышным названием «Губа», посему от подробностей воздержусь…
Послышался тяжелый вздох. Бедного Лёву выпустили из Губы-сарая только позавчера. Сидел он там три дня, паек же получал хорошо если половинный.
– На яхту «Лукулл», где сейчас пребывает Главнокомандующий, штаб посылает доклады под грифом «В Багдаде все спокойно». Однако Кутеп-паша, пусть и дурак, но понимает, что эта бордель негритянская ничем хорошим не кончится. Тем более, наши союзнички, господа французы, тонко намекают, что помянутую бордель они больше терпеть не намерены.
Недавно корниловская рота одержала великую победу над сенегальским патрулем. Ни в чем не повинных «серёж», честно выполнявших начальственный приказ, избили в хлам. На месте французов я бы уже выкатил пулеметы.
– Поэтому Кутепов решил действовать иначе. В ближайшие дни он предложит всем желающим покинуть армию и перейти на положение беженцев. По прикидкам штаба, таковых будет не менее четверти личного состава. Остальных же начнут подтягивать фронтовыми методами, вплоть до расстрелов. Французы вроде бы дали добро.
– Ра-асстрелов?! – вскинулся Лёва. – О чем ты, Родя? Ка-акие ра-асстрелы?
– Такие, – шевельнул бледными губами Липка. – Это еще ничего, в Новороссийске Носорог предпочитал вешать. Видать, веревки у него все вышли… Я тоже об этом слыхал. Всякое нарушение дисциплины будет приравнено к дезертирству – со всеми вытекающими. Кстати, судить намерены не только за нарушение устава, но и за лишние разговоры. Как ты говоришь, Родион, за мыслепреступления. Чужих глаз здесь нет – шлепнут и прикопают. Французам плевать, мы для них хуже негров.
Гершинин втянул голову в плечи, засопел обиженно.
– У меня, между прочим, желудок больной…
– Ты хотел сказать «большой», – уточнил я. – Сие тоже фактор, кормить нас лучше не станут, но даже не это главное…
От возмущения Лёва даже привстал, но я поднял руку.
– Минуту! Даже не это главное. Сейчас весна 1921-го. Большевики только что задавили Кронштадт, скоро падет Грузия. На Дальнем Востоке разбит Семёнов, Приморье держится только благодаря японцам. С другой стороны, британцы уже торгуют с Советами, лимитрофы Прибалтики заключили мир… Что мы здесь делаем, ребята, в этом Галлиполи? Играем в солдатики?
Ответом было молчание, тяжелое, долгое. Наконец Липка вскинул голову.
– Господин-штабс капитан, это есть мыслепреступление в чистом виде, да!..
Ударил бесцветным взглядом, дернул уголками губ.
– То есть, ты хочешь сказать, Родион, что всем желающим выдадут беженские документы? И отсюда можно будет уехать?
Я улыбнулся в ответ. Федор Липа все понял сразу. Гершинин же укоризненно покачал большой головой:
– Что ты говоришь, Родя? Ты же офицер, ты присягу да-авал! Это наш долг, мы за Россию сра-ажаемся! Когда Вра-ангель сюда в январе приезжал, он твердо обеща-ал, что весной мы вернемся. Говорят, высадка на-амечается, на Кавка-азе. Там ка-аждый человек будет нужен. А ты дезертировать предлага-аешь?
Удивляться не приходилось. Лёва – странный парень. То о желудке своем безразмерном сокрушается, то начинает вещать, как два ОСВАГа разом.
– Не дезертировать, – терпеливо пояснил я, – а воспользоваться мудрым предложением командования. Война кончилась, мы ее проиграли вчистую. Никакого реванша в ближайшие годы не предвидится. Все, что может Врангель, это отправить нас куда-нибудь в Болгарию или Сербию. Кому повезет, тот устроится в деревенскую полицию, остальные пойдут батрачить или ямы рыть. Неужели у тебя других планов нет?
Гершинин взглянул исподлобья:
– Я, между прочим, в Новороссийском университете обуча-а-ался.
Мы с Липкой переглянулись, но комментировать не стали. За эти месяцы пришлось выслушать с дюжину вариантов жизнеописания нашего Льва. Совпадали они лишь в одном: Одесса и гимназия Илиади. Остальное разнилось. Гершинин, если ему верить, умудрился побывать и в галицийских окопах, и в застенках ВЧК, и в штабе генерала Бредова. Университет – это уже что-то новое.
– Дева-а-аться нам некуда, Родя, – чуть подумав, продолжил Лёва. – Что в Ста-амбуле творится, ты не хуже меня знаешь. Тара-аканьи бега нам, что ли, устра-аивать? А из Турции без па-аспорта не выехать. Его в нашем русском посольстве купить можно, но та-аких денег во всем Га-аллиполи нет. Даже если через гра-аницу переберемся, без на-адежных документов нас даже ба-атраками не возьмут. Разве что в А-африку завербоваться можно, верблюдов по Са-ахаре гонять.
Липка многозначительно цокнул языком. Перевод не требовался. Хитрый Лев, оказывается, уже все вызнал. А еще о присяге толковал!
– Еще какие соображения? – поинтересовался я.
Гершинин дернул широкими мягкими плечами. Верблюды его, похоже, не вдохновляли.
– В Африку не хочу, – невозмутимо заметил Липка. – Соображение же вот такое. Допьем эту дрянь и выслушаем мнение старшего по званию и производству, да. Я к этому мнению заранее присоединяюсь.
Бутылка с мутной «ракы» уже зависла над кружкой. Я одобрительно кивнул.
– Принято! Только вот насчет Африки не согласен. Ребята! Никому мы, русские, не будем нужны, ни в Париже, ни на Огненной Земле. Везде придется горбатиться, чтобы на хлеб с водкой хватило. Но есть еще соображение. Совдепия нас не забудет, значит, лучше отправиться куда-нибудь подальше. В Северо-Американские Штаты не хочу, а вот в Африке…
Жуткий турецкий самогон на миг сбил дыхание.
– Да, в Африке… А точнее, во Французском Марокко, южнее Касабланки, есть город Эль-Джадира. Лично я намерен направиться именно туда. Но это далекая перспектива, а насчет Стамбула…
Я передал кружку штабс-капитану и на всякий случай оглянулся. А вдруг его превосходительство генерал от инфантерии Кутепов изволил устроить личный сыск – подполз, маскируясь под кучу мусора, и сейчас подслушивает?
– Мы подадим рапорта и получим беженские справки. С ними нас пропустят в Стамбул. С собой обязательно захватим оружие, пригодится. Лев прав, границу нам не перейти… по суше.
– Так-так, – прокомментировал Липка и внезапно, диво дивное, улыбнулся.
– Именно. В порту полно кораблей. На приличную посудину нас не возьмут, но мало ли тут ходит всякой левантийской мелочи? Завербуемся хоть кочегарами, не помрем. А там – по обстановке.
При слове «кочегарами» бедный Лев вздрогнул. Штабс-капитан взглянул не без иронии, но усугублять не стал. Гершинин же сгреб огромной ручищей пустую бутыль, поглядел на свет…

Когда хромым, неверным шагом 
Я приплетусь сквозь утра тюль, 
Когда невраз, вразброд, зигзагом, 
По мне рванут метлой из пуль; 
Когда метнет пожаром алым 
Нестройный залп на серый двор… 

Подставил кружку, тряхнул посудину. Раз, другой.
Капнуло…
Тюлень, он же Царь Зверей, пошевелил ноздрями, вздохнул безнадежно:

…А я уныло и устало 
Ударюсь черепом в забор — 
Только лишь только я узнаю, 
Что составляет наш удел: 
В небытие иль в двери рая 
Ведет конец житейских дел… 

Общий план
Эль-Джадира
Январь 1945 года 

…И только ступив на сушу – на мокрый, подернутый тонким нестойким ледком причал, он понял, что проснулся окончательно. Железный борт «Текоры» возвышался рядом, дыша зимним холодом, но Ричард Грай вдруг сообразил, что после нескольких дней плавания в памяти не осталось ничего, кроме смутных обрывков. Ни утра, ни дня, ни вечера, только ночь, только пустая палуба.
Ветер-харматан в лицо, черное пятно средь черной тьмы…
Да был ли он там вообще? Мысль показалось настолько дикой, невозможной, что тут же захотелось остановиться и оглянуться. Корабль никуда не исчез, огромный, тяжелый. Электрический огонь пылал, разгоняя вечернюю тьму. Все реально, все – настоящее.
Оборачиваться не стал, останавливаться тоже. Хватит и того, что по трапу он сошел один. Чему удивляться, если и на палубе он никого не встретил, и в каюте… Ричард Грай дернул губами. Не было никакой каюты! И бара не было, и выпитой им перед самым прибытием стопки коньяка. Остались какие-то пятна разноцветные, тени, далекий неясный шум. Так уходит из памяти короткий сон.
Человек попытался улыбнуться. Ничего, он проснулся!
– Вам сюда, мсье! Паспортный контроль.
Служивый в форме говорил по-французски, значит, англичане уже отсюда ушли. Бывший штабс-капитан подумал об этом мельком, равнодушно, хотя именно гостей с Альбиона следовало опасаться в первую очередь. Британцы давно уже хотели задать ему несколько интересных вопросов. Как пишется в соответствующих объявлениях, «Wanted». Зато удивило лицо встречающего. Вместо цинковой казенной физиономии, на которой равнодушие спорит с презрением, – легкая растерянность, даже страх.
– Что-то не так, сержант?
Усатый «ажан»  явно хотел промолчать, но все-таки не удержался.
– Только что проиграл десять франков, мсье. Поспорил с сослуживцем насчет вашего корабля, «Текоры». Недавно мы получили официальное разъяснение, что этого судна не существует. Нет в природе! Его приход даже запрещено регистрировать, мсье. Я здесь в порту временно, переведен из районного комиссариата – соседнего, тут рядом. Вот и решил, что здешние парни меня просто разыгрывают, байки травят. Сами понимаете, мсье, Летучий Голландец, пассажиры-призраки… Не знаю, что писать в отчете, мсье.
Стало ясно, что «Текора» давно сюда не заходила. А сегодня появилась – только ради него одного.
– Почему – призраки? – все-таки удивился он. – Мало ли кого по морю возят?
Сержант, согласно кивнув, предупредительно открыл тяжелую деревянную дверь, прошелестел скороговоркой.
– Мсье, я знаю, что такое государственная тайна. Если вам надо куда-нибудь позвонить без свидетелей…
Ричард Грай покачал головой. Мы всё пытаемся объяснить, даже то, что объяснить невозможно. Иначе слишком неуютно станет жить. Проще уверить себя, будто видел сон. Или что несуществующий корабль привез шпиона, выполнившего секретную миссию.
Бывший штабс-капитан положил паспорт на полированное дерево столешницы, присел, закрыл глаза. Его о чем-то спрашивали, он что-то отвечал. А потом перестал, просто сидел на стуле, молчал, ничего не слыша, кроме легкого, еле уловимого стука собственного сердца. Пропустят, задержат, оставят в порту до следующего прихода бразильского Голландца… Велика ли разница? Он часто уезжал и возвращался, и каждый раз было что-то нужно. Спешил, беспокоился, строил планы, ждал встречи.
Теперь – ничего. Вообще ничего. Из ниоткуда в никуда.
– Ваш паспорт, мсье Грай. Добро пожаловать во Французскую Африку! Но визу надо обязательно продлить, советую обратиться к консулу, к мсье Тарджану.
К консулу?! Ах да, он же теперь турок, не казак. Здається, добре обернувся. Как дальше у Гулака-Артемовского?
– Да, конечно. Обязательно обращусь. Спасибо!
«I як воно зробилось так, що в турка я перевернувся?»

Первый паспорт, полученный им в этом мире, был чехословацкий. В Вооруженных силах Юга России, а позже в Русской армии Врангеля прекрасно обходились без лишних формальностей. Если требовалось, штаб выдавал отпечатанную на старой машинке бумаженцию, командир полка ставил подпись. Что-то похожее штабс-капитан Гравицкий получил в Галлиполи. Не сразу – его рапорт поначалу завернули, велев явиться в каменное двухэтажное здание штаба, этаж второй, комната в торце. Менее всего хотелось видеться с Кутеповым, но штабс-капитану повезло. Его принял дроздовец Витковский, с которым, по крайней мере, можно было разговаривать на человеческом языке. «Дрозд» посетовал, что затея с увольнением дала неожиданный результат. Рапорта стали подавать не штафирки, попавшие в армию по мобилизации, а ветераны. Последствия очевидны и печальны. О чем будут говорить остающиеся, узнав, что армию бросил бывший юнкер Гравицкий, начавший борьбу с большевиками еще в октябре 1917-го? В лагере много молодежи, таких же юнкеров, у которых впереди целая жизнь. Если имеются какие-то трудности, штаб готов помочь, в разумных, конечно, пределах…
Объясняться штабс-капитан не стал, пообещав вернуться в армию в первый же день похода в Россию. В этом случае он готов идти хоть рядовым.
Завербоваться на корабль удалось почти сразу – капитан египетского «грузовика» рассчитал почти всю команду, умудрившуюся устроить кровавую поножовщину. Даже Гершинину сумели найти место. Их, вчерашних галлиполийцев, охотно приютило море, но отвергла суша. Всё, на что могли рассчитывать три бывших офицера – это короткие увольнения в попутных портах. Бывший штабс-капитан отнесся к этому философски, решив не торопить события, Лёва-тюлень откровенно скис, а вот Липка удивил. Еще в Стамбуле на последние деньги он отправил куда-то длинную телеграмму, в Бейруте получил ответ – и внезапно заявил, что им обязательно надо попасть в Гамбург.
В немецком порту сослуживцы оказались через полгода, сменив уже третий корабль. Вовремя! Бедняга Гершинин окончательно пал духом, став похожим даже не на тюленя, а на старый пожарный шланг. Гравицкий, напротив, втянулся в корабельную жизнь и был не против ее продолжить, но Судьба в виде неприметного молодого человека в строгом костюме рассудила иначе. Незнакомец долго беседовал с Липкой один на один, затем, молча откланявшись, укатил на такси – и на руках у скитальцев оказались три чехословацких паспорта. Вручив приятелям документы, штабс-капитан Федор Липа стал по стойке смирно, щелкнул каблуками и широко улыбнулся. Объяснений давать не стал, но пригласил всех в Берлин – сперва погостить, а там, глядишь, и остаться.
От приглашения отказались, хоть и не без сожаления. Воспрявший духом Лев распушил усы и помчался к кассе брать билет до Праги. В столице Чехословакии намечалось открытие русского университета, и выпускник гимназии Илиади надеялся успеть к началу семестра. Родион Гравицкий решил ехать во Францию. Прощаясь с Липкой, он, не удержавшись, вновь попросил приятеля открыть секрет случившегося чуда. Тот согласился, но попросил слегка обождать.
Пану Гравицкому, гражданину демократической Чехословакии, жилось вполне комфортно. Ступить на землю вновь приобретенной отчизны он так и не удосужился, зато границы пересекались без особых проблем. Однако бывший штабс-капитан помнил, что жить государству чехов, словаков и русинов осталось недолго – после марта 1939-го его паспорт станет «волчьим билетом». Впрочем, судьба граждан прочих европейских стран будет столь же незавидной. Друг-приятель Липка, не теряя времени даром, давно уже стал германским подданным, но этот вариант прельщал еще меньше.
В 1928-м году, возвращаясь в Европу после очередного рейда по советскому Забайкалью, Родион Гравицкий заехал в город Алеппо, центр французского протектората. Появилась зацепка – брат сослуживца по отряду полковника Назарова работал в одном из местных департаментов. Документ с арабскими буквами-муравьями обошелся в не слишком большую сумму.
Тайну чехословацких паспортов Федор Липа, теперь уже майор Вермахта Теодор фон Липпе-Липский, открыл перед самой войной. В потерпевшей поражение Германии порядок, несмотря ни на что, оставался, а вот в новорожденной Чехословакии никаким «орднунгом» даже не пахло. Староста одного из немецких сел в Судетах охотно согласился сделать одолжение бывшему фронтовому командиру. Чешское начальство ничего не заметило.
Поведав об этом занятном случае, Теодор фон Липпе-Липский поправил монокль и коротко хохотнул:
– Всего-то и дел, Родион. Чехи! Как там их Гашек писал? «Das ganze tschechische Volk ist eine Simulantenbande». Und Narren auf den gleichen, ja .
Чехословакия исчезла шесть лет назад. Турецкий паспорт поспел очень вовремя. Ричард Грай без особых проблем приезжал в небольшой город на Атлантическом побережье Африки, уезжал из него, возвращался…

– Вы давно у нас не были, мсье Грай. Гостиницы почти пусты, снимайте любой «люкс». Беженцы давно разъехались, для тех, кто возвращался во Францию, организовали специальный рейс до Марселя. В декабре последние отбыли. Тихий город стал, прямо как в начале века, до первой войны. Так что поезжайте прямо в центр, где цитадель, там наш лучший отель «Южный Риц», вы только скажите шоферу…
– Благодарю. Так и сделаю.
Он приоткрыл дверь, ведущую на маленькую площадь у морского вокзала, вспомнил, сколько стоит такси, мысленно пересчитал франки в кармане пиджака – и внезапно пожалел, что не встретили, не помогли с машиной. Мысль сразу же показалась суетной, даже смешной. Не встретили, потому что не ждали. Всё как всегда – бывший штабс-капитан предпочитал тихо уходить и столь же незаметно возвращаться. Рисковать лучше одному.
Исключения, конечно, случались. Порой приходилось прятать паспорт подальше, в непромокаемый чехол. Вместо пассажирского лайнера – ненадежный катер, под ногами не трап, а неровное песчаное дно.
Ночная темень, огонек фонарика на берегу. Сигнал – короткий, длинный, короткий. Точка, тире, точка…

Крупный план
Севернее Эль-Джадиры
Апрель 1941 года 

– Está tudo bem, – негромко проговорил я, пряча фонарик. – Seu .
Сидевший у штурвала матрос невозмутимо кивнул:
– Consegui, senhor .
Берег был уже рядом, в полусотне метров, но ближе не подойдешь – слишком мелко. В часы отлива вода отступает почти к самой горловине бухты. Не очень удобно даже для неприхотливых контрабандистов. Зато и полиция обходит стороной.
Мотор заглушили, и сразу стало невероятно тихо. Я невольно вздрогнул – отвык за эти часы.
– Уже приехали, дядя Рич? – деловито осведомилась &amp;, выглядывая из-под брезентового покрывала. – Или еще поспать можно?
Отвечать я не стал. Не маленькая, сама догадается. Сейчас – вещи. Мой портфель, ее чемоданчик, два больших чемодана системы «мечта оккупанта», еще один, немного поменьше. Хлебнут морской водицы – не беда, все важное, включая документы и деньги, надежно спрятано. Водонепроницаемые чехлы, специально для такого случая, я купил в Фаро, в лавчонке у порта. В стране моряков – вещь из самых нужных.
– Готовься, будем мокнуть.
– Не хочу мокнуть! – донеслось из-под брезента. – Пусть они ближе подплывут!
Пошарив рукой, я нащупал что-то мягкое и мокрое, ухватил, потянул…
– Ну, дядя Рич, за нос не надо!
&amp;, выскользнув из-под брезента, повертела головой, оценивая обстановку, и внезапно зашлась в кашле.
– Не намекай, – отмахнулся я. – Как по часу из воды не вылезать, так здоровенькая. А тут всего ничего – до берега прогуляться…
– Так то в бассейне, дядя! А я вправду простудилась, честно-честно!..
На сером песке – три черные фигуры. Одного я узнал сразу. Жан Марселец стоял слева, рядом с кем-то широкоплечим, в странном длиннополом плаще. Можно было идти, но опаска все-таки имелась. Все мы друзья-товарищи, пока речь не пойдет о миллионе долларов. На миг я представил, как Марселец выхватывает парабеллум – левой, откуда-то из-за спины, широко улыбается…
В первый миг вода показалась ледяной, и я заставил себя вспомнить, что сейчас весна, а мы, как ни крути, в Африке. Легче, однако, не стало. Вода доходила даже не до пояса, повыше, ботинки сразу же увязли в песке, но главным было не это, а улыбающееся лицо друга перед глазами. Марселец убивал людей с веселой усмешкой, радуясь. Я как-то не удержался, спросил. Тот смутился, даже обиделся. «Господь с тобой, Рич! Что ты говоришь?»
– Мне прыгать, дядя? – донеслось с катера. – А там очень холодно?
Я поглядел вперед, на три недвижных черных силуэта. Интересно, я бы мог застрелить Марсельца за миллион? Ответ я уже знал, и этот ответ мне очень сильно не нравился.
– Прыгать не надо, – вздохнул я. – Наклонись.
– Как? Вот так? Ай-й-й-й!.. Дядя Рич, дядя Рич, я вещи не взяла!..
Взвалив на плечо слабо сопротивляющийся тюк, я сделал первый шаг, осторожно нащупывая дно подошвой мокрых ботинок. Оно здесь неровное и опасное: ямы, занесенные песком камни, несколько притопленных лодок, какое-то старое железо. Арабы стараются сюда не заходить, ни по морю, ни сушей. Даже название дали соответствующее – то ли «Песчаная топь», то ли вообще «Погибель».
– У меня там чемодан остался, – пискнуло под ухом. – На катере. А еще у меня голова вниз…
Я едва избежал соблазна чуток приспустить тюк с плеча.
– …свисает. Это для здоровья вредно!.. А быстрее идти ты не можешь?
Хорошо еще, что свои претензии &amp; предъявляла все-таки шепотом. Воспитательная работа дала результаты.
Одна яма мне все-таки попалась, но я вовремя сумел отдернуть ногу. Трое на берегу по-прежнему не двигались, и я начал понемногу успокаиваться. Была бы засада, ждать бы не стали. К тому же я узнал третьего, того, что стоял справа от дылды в странном плаще…
Двинулись! Марселец и дылда шагнули прямо к воде. Третий, невысокий, напротив, отступил назад.
– Скоро еще, дядя? Почему ты так медленно идешь? – заныли под ухом, и я, дабы не вступать в пререкания, слегка встряхнул груз. Правый ботинок врезался в камень, я помянул его тихим добрым словом…
– Рич, давай помогу!..
Марселец, не удержавшись, зашел по пояс, протянул руки. – Чем это ты нагрузился?
– Мешок с отрубями, – сообщил я. – Ничего, я сам.
– Давай, давай!
Жан легко перехватил негромко взвизгнувший груз.
– Я – не отруби! Мсье, не слушайте его, я – не…
…Взял на руки, кивнув в сторону берега, где у самой кромки темной воды топтался неизвестный в плаще:
– Ты, Рич, сначала с ним поговори, ему сейчас уезжать.
Дылда, словно в подтверждение сказанного, махнул длинной ручищей, то ли приветствуя, то ли поторапливая. И тут я узнал плащ – знакомый полицейский дождевик, накинутый поверх светлой летней формы. Итак, «ажан» собственной персоной, хоть и без приметного кепи. Потому и узнать было мудрено. Я оценил всю нелепость происходящего и, хлюпая ботинками, бодро шагнул на мокрый песок.
– Добрый вечер, мсье! С прибытием во Французскую Африку!..
Голос у дылды оказался соответствующий – густой и тяжелый. К голосу прилагалась лошадиная улыбка на все тридцать два крепких зуба. Вид у парня был простой, даже глуповатый, но я не спешил делать выводы.
– Добрый вечер, сержант! Почему не по форме одеты?
Звание я выбрал наобум, но, как выяснилось позже, угадал. Дылда, неуверенно переступив с ноги на ногу, почесал крепкий подбородок, а затем вновь продемонстрировал лошадиный оскал:
– Головной убор снят из соображений конспирации, мсье. Силуэт сразу меняется, да вы и сами, наверное, заметили… Вот, извольте взглянуть!
Вначале я подумал, что мне предлагают оценить помянутый силуэт, но тут на широкой ладони словно сама собой появилась небольшая картонная карточка. Ударил луч фонаря, отгоняя нестойкий вечерний сумрак, и картон засветился ровной белизной, обступившей черный контур Лотарингского креста. Под ним – три цифры размашистым писарским почерком.
– Можете прятать, я увидел.
Цифры совпадали. Их передали по радио шесть часов назад. Конечно, всякое возможно, но «сюрте» и тем более гестапо едва ли прислали бы сюда полицейского. Я достал из кармана плаща свою карточку. Она успела промокнуть, но цифры, выведенные карандашом, разобрать еще можно. Вновь вспыхнул фонарь. Дылда наклонился, беззвучно дернул губами, затем, выпрямившись, выдохнул полной грудью:
– Мой капитан! Сержант Анри Прево прибыл в ваше распоряжение.
– Фамилия же у вас, – не удержался я. – Наследственная?
Сержант недоуменно моргнул, но затем, сообразив, вновь продемонстрировал все свои тридцать два:
– А-а! Нет, те Прево еще при королях были, а я если и наследственный, то фермер. Батюшка мой из Бургундии, из департамента Ньевр, в Алжир переехал, когда землю давать стали. До меня у нас в семье полицейских и не было. Мой капитан, должен вам сказать… Моя любимая женушка родом из Эльзаса, вся ее родня там живет. Все теперь, значит, под немцами, вроде как уже не во Франции. До сих пор не могу поверить! Считай, всю страну бошам отдали. Даже сюда добрались, порядки свои поганые устанавливают. Это хуже измены, мой капитан! Так что я с вами, можете не сомневаться…
Помолчал, вздохнул угрюмо.
– Вот чего я сказать хотел, чтобы ясность полная была… Да, неделю назад в городе введены ночные пропуска. Я вам оформил, вот, пожалуйста, мой капитан…
Огромная ладонь полезла под плащ. Я поднял руку.
– На будущее! Никаких званий, сержант. Для всех я по-прежнему Ричард Грай, гражданин нейтральной Турции…
В капитаны меня произвел лично де Голль. Не знаю даже, из каких соображений. Вероятно, в документах лондонского штаба «капитан Грай» будет выглядеть убедительней, чем «эмигрант».
– За пропуск спасибо, но мне понадобится также разрешение на оружие. И еще. Вы можете приютить на ночь наглую невоспитанную девицу тринадцати лет? Только имейте в виду, это может быть опасно.
Анри Прево удивленно вздернул брови, явно желая возразить. Я покачал головой.
– Не спешите, сержант. Закон 4 октября, насколько я знаю, действует не только во Франции, но и в колониях. В Алжире гребут всех подряд, не глядя на гражданство. У вас уже, кажется, открылось отделение Комиссариата по делам евреев?
Прево невесело вздохнул:
– Открыли, как же, в январе еще. В Париже, между прочим, новый закон готовят, насчет конфискации еврейских предприятий. Наши уже списки составляют. Вы не волнуйтесь, моя женушка – человек правильный, и соседи тоже правильные… Но лучше все-таки новый документ для маленькой мадемуазель выправить. Надежней будет.

* * *

Спорить не приходилось. Добрые французы, без боя сдавшие Париж исконному врагу, охотно, даже с некоторым азартом занялись охотой на своих же земляков с иной формой носа. Отмена еврейского равноправия, когда-то введенного Третьей Республикой, вызвала всеобщий вой восторга. Трусы и подлецы всегда жестоки.
Сопротивление же, несмотря на оптимистические реляции лондонского радио, рождалось с немалым трудом. Человек, вручивший мне карточку с черным крестом, посетовал, что эмигранта куда проще привлечь к работе, чем коренного француза. Потому и доверились мне, личности с точки зрения закона весьма подозрительной. У де Голля и его людей выбор был слишком невелик.
Тот же человек, специальный представитель из Лондона, предостерег от излишней активности. Горячие головы во Франции начали организовывать диверсии, взрывать бомбы и даже убивать оккупантов. В ответ боши расстреливают заложников, по полсотни за каждого, по сотне. Гибнут невинные люди.
Я не стал возражать, хотя мысленно был полностью на стороне этих горячих голов. Пусть жирная трусливая сволочь на собственной шкуре почувствует, каково это – умирать! Авось, осмелеет от страха.
Да и с чего мне жалеть французов? В годы Смуты лягушатники не стали помогать России. Теперь беда пришла в их собственный дом. Мера за меру!

– Значит, это она, – негромко бросил Марселец, передавая мне фляжку. – Девочка по имени Мадемуазель Миллион.
Я приложился, глотнул, резко выдохнул. Предупреждать надо! С другой стороны, что может таскать с собой парень из Марселя? Само собой, ядреную граппу. Коньяк пьют «аристо».
– Она…
Не удержавшись, занюхал рукавом, по древней студенческой привычке. Марселец, заметив, хохотнул.
– Слабо? А как же русская водка из самовара? Рич, ты бы ботинки переодел, а заодно и брюки. Лечи тебя потом, никаких лекарств не хватит.
Время поболтать – о пустяках и не только – у нас было. Крепкие ребята, поджидавшие за ближайшим холмом, уже успели сходить к катеру и забрать вещи. Большой чемодан я оставил при себе, маленький отдал &amp;, остальное было уложено в багажники поджидавших нас авто. Бравый сержант, торопившийся к началу дежурства, отбыл вместе с &amp;, а мы с Жаном устроились на полусгнивших скамейках давно брошенной лодки. Ночь, не по-весеннему холодная, вступала в свои права, и граппа, оказавшаяся во фляге запасливого Марсельца, пришлась очень к месту.
Третий из встречавших отказался составить нам компанию. Стоял в сторонке, курил, разглядывал звездное небо.
Молчал.
– Расскажешь, что и как?
Жан, сев поудобнее, бросил взгляд на черный силуэт Третьего.
– Неудобно как-то. Мы тут, можно сказать, пируем, а он скучает. Странный, между прочим, парень! Если бы ты заранее не предупредил, я бы его и близко не подпустил… Ладно, что там с девочкой?
Глотнул из фляги, взглянул выжидательно.
– С девочкой все хорошо, – сообщил я. – Характером – чистая змея, но ладить можно… С остальным же просто. У всего есть хозяева, даже у этой лодки. А представь себе открытие, на котором можно заработать миллионы! Долларов – не франков. К тому же сейчас идет война. То, что сделал ее отец, нужно всем, причем именно сегодня, а не через год или два. Если эта юная особа попадет к нынешним французским властям, те немедленно предъявят претензии. Правительство Виши сейчас не слишком авторитетно, но к делу обязательно подключатся немцы. А это уже серьезно.
– У твоего ученого есть другие наследники? – осторожно поинтересовался Марселец. – Рич, я понимаю, что лезу не в свои дела, но пойми и меня. Я обычный «деловой». Возить контрабанду и стричь жирных буржуа – это мое. А тут политика, война…
Я пожал плечами.
– Думаешь отсидеться в глуши? Попробуй… Но учти, мы с тобой знакомы не первый год, и это известно слишком многим. Если вычислят меня, то и до тебя доберутся. К тому же деньги… Столько ты никогда и нигде не заработаешь. Как говаривал в старину один грек: «Война – отец всего».
– Так я не против, – Жан поморщился, словно от боли. – Думаешь, мне по душе то, что сейчас у нас во Франции творится? Но мы же с тобой не просто контрабанду возим!
– Не просто…
Я прикинул, какую часть правды можно открыть моему давнему партнеру. Жан и так знает слишком много. Но это с одной стороны. Была и другая, куда более перспективная – это «много» знает только он один.
– У Марка, у этого ученого, конечно же, найдутся наследники. Но он написал завещание, где все оформил на дочь. Завещание официально зарегистрировано, копия хранится в Швейцарии. Есть еще один документ, тоже составленный и заверенный по всем правилам. Мы с Марком оформили партнерство, как совладельцы, в случае успеха доходы делятся пополам. Поэтому я смог вполне легально договориться о производстве и продаже. Это можно оспорить, но только если девочка попадет к властям Виши. В Лиссабоне к ней уже стали присматриваться, поэтому я привез ее сюда… А теперь, когда я все тебе рассказал, Жан, ты сначала осознаешь, а потом забудешь, причем навсегда.
Что ответит мой давний приятель, было уже не так важно. Конечно же, он ничего не забудет, но откровенничать ни с кем не станет. Поделиться тайной – значит поделиться деньгами.
Наивный Жан! Даже за миллион долларов я не позволю убить своего друга. Из-за денег – конечно же, нет…

Затемнение
Севернее Эль-Джадиры
Апрель 1941 года 

– Здравствуйте, Арнольд. Извините, что заставил ждать. Но вы же сами видите. Бизнес, бизнес…
– Не только вижу. Я предупреждал вас, Ричард, – у меня очень хороший слух. Все-таки потомственный музыкант в третьем колене. Да, неплохая ячейка Сопротивления – бандит, полицейский и два эмигранта. Хочу сразу предупредить: пока вас не было, здешняя полиция прямо-таки озверела. Облавы чуть не каждый день, готовится депортация первой партии арестованных. У их шефа появился новый заместитель – некий Даниэль Прюдом, по слухам – редкая сволочь.
– Ого, готовый персонаж. Помните, у Бодлера есть стихотворение?
– Нет, Ричард, не помню. Это вы – поклонник французской литературы. Признаюсь честно, французов не люблю. Скажу больше. Многие считают, что война с нацистами – это борьба Добра и Зла. Гитлер – абсолютное Зло, согласен. Но кто на стороне Добра? Англичане? Или если в войну вступит ваш Сталин, что-нибудь изменится? Мне кажется, что со Злом сейчас борется другое Зло, лишь чуть менее отвратное.
– Да, с силами Добра проблема. Но так, по-моему, проще, никакого Сердечного Согласия, один голый расчет. Зато у нас стало лучше с боеприпасами. Знаете, что такое оружие массового поражения?
– Вы имеете в виду боевые газы?
– Нет. Главное оружие на всякой войне – деньги. А оружие массового поражения – это большие деньги. Средство действенное, смертоносное, но, увы, очень опасное, как и боевые газы. Вдохнешь ненароком, поразишься – и не доживешь до победы.
– Моя группа готова. Три человека здесь, еще четверо в Касабланке. Все – эмигранты, у всех личные счеты с нацистами, так что не подведем. Жду распоряжений!
– Для начала ваша группа, Арнольд, получит название. Вы будете отделением «Зет».
– Последняя буква алфавита?
– Нет, от русского слова «zagradotryad». Потом объясню, что это значит.

Общий план
Эль-Джадира
Январь 1945 года 

Номер был двухместный, но вторая кровать пустовала. Судя по болтовне скучающего портье, гости ожидались не скоро, разве что через неделю, когда прибудут какие-то парижские шишки. И прибудут ли? Начальство сейчас в Касабланке, и военные там, и иностранцы. Эль-Джадира – город маленький, всё, что есть – порт, да и тот почти пустует.
Война, мсье, война!
Гостиница казалась необычно тихой – по крайней мере, для него, покинувшего город в 1943-м. Тогда все номера были заняты, у стойки регистрации томились опоздавшие, из приоткрытой двери ресторана гремел оркестр, девицы в грубом макияже несли бессменную вахту на всех пристрелянных точках. Одну, впрочем, он и сейчас встретил – не слишком юную мулатку, полировавшую ногти в мягком кресле у столика, где заполняли документы. Девица без особого интереса взглянула на нового постояльца и скривила накрашенные губы, сообразив, что поживы не ожидается. Ресторан же не работал. Портье, проследив взгляд, брошенный в сторону закрытой двери, развел руками. Ремонт, мсье! Но бар скоро откроется, и если мсье желает…
Эта странная тишина заставила окончательно поверить в новую, непривычную реальность. Ричард Грай и в самом деле вернулся на пепелище, где уже успели разобрать руины, прибраться и даже затеяли ремонт.
Сонный коридорный, получив благодарность в натуральной хрустящей форме, на миг воспрянул духом и зачастил скороговоркой. Бывший штабс-капитан отмахнулся, но потом, подумав, попросил принести бутылку коньяка. На это ушли последние деньги, но позднего гостя данное обстоятельство нисколько не обеспокоило. Когда коньяк в сопровождении двух пузатых хрустальных рюмок занял законное место на столе, а коридорный неслышно закрыл за собою дверь, новый постоялец подошел к зеркалу. Смотреть не хотелось, но он все-таки, пересилив себя, взглянул. Удивился, вновь кинул взгляд на своего безмолвного двойника. Черный человек по другую сторону тонкой амальгамы выглядел подозрительно молодо, словно и не было нескольких последних лет. Человек снял шляпу, провел ладонью по волосам, не поверил, приблизил лицо к стеклу.
Еле заметно шевельнулись губы:
– «Черный человек! Ты прескверный гость…»
С висков исчезла седина, разгладились морщины на лбу, со щеки пропал старый шрам, полученный еще в 1919-м. На миг подумалось, что Черный человек в зеркале – не слишком удачно слепленный гомункул из реторты провинциального алхимика. У заказчика не оказалось хорошей фотографии, пришлось брать старую, с густой ретушью.
Стараясь не испугаться, Ричард Грай снял плащ, аккуратно повесил в шкаф при двери, затем принялся расстегивать пуговицы пиджака. Не торопился, нарочно тянул время.
Рубашка…
Пальцы скользнули по коже, замерли. Странно, что об этом не подумалось сразу, еще на корабле, когда он пытался понять, как и почему вернулся в мир. Люди не всегда гибнут на войне, не всегда умирают от ран, даже если по ним стреляют в упор, не жалея патронов. Порой они возвращаются, но…
«Zerstöre den Abschaum, Hans!..» 
Шрамов не было. Гладкая ровная кожа – чужая, из реторты. Сколько было пуль? Он успел почувствовать три, задохнуться от боли, в последний раз открыть глаза…
«Zählebig!» 
Потом, вероятно, была четвертая, последняя, но Ричард Грай ее не помнил. Следовало проверить еще один шрам – на правом плече, старый, почти исчезнувший, но бывший штабс-капитан этого делать не стал. Прошел к креслу, бросил на стол коробку папирос, с силой провел ладонью по затылку. Рука потянулась к коньячной бутылке. Замерла. Легче все равно не будет.
Он выключил свет, оставив лишь маленькое бра над кроватью, сел в кресло и вытянул ноги, жалея, что не догадался снять ботинки. Затем зажег папиросу и, резко затянувшись, поморщился, едва сдерживая кашель. Почему-то подумалось, что приговоренных к смерти лечат – и только потом убивают, уже при полном здравии. Пустая гостиница внезапно показалась ловушкой, гигантской мышеловкой.
– Прорвемся…
Он заставил себя думать о другом, пусть и не столь важном. Опустел не только отель, но и весь город. До войны Эль-Джадира считалась тихим местом. В начале века французы начали строить военный порт, потом бросили, и корабли-стационары ушли в Касабланку. После Первой мировой в городе, если не считать местных арабов и берберов, оставались только рыбаки и немногочисленные пенсионеры-рантье, привлеченные здешней дешевизной. Потом сюда добрались несколько эмигрантских семей из России, а в середине двадцатых вновь оживился порт. Тогда-то и попал в Эль-Джадиру Жан Марселец – соблазнился заработком, очень неплохим, если сравнивать с метрополией. Но город все равно оставался незаметной тенью шумной Касабланки. Когда Ричард Грай, подданный Государства Алеппо, решил приобрести дом, покупка обошлась в смешную сумму. Ненамного дороже стоила аптека в самом центре, рядом с цитаделью. Марселец, когда они познакомились, был уверен, что в такой глубинке серьезные дела не делаются. Парень мечтал о славе Аль Капоне, собираясь перебраться в Касабланку, а то и вообще за океан. Даже когда немцы напали на Польшу, война не воспринималась здесь всерьез. Слишком она далеко, за пустыней, за океанскими волнами.
Первые беженцы из Европы поселились в отеле «Южный Риц» под новый, 1940-й год.

Весной 1943 года Ричард Грай купил в билет в кинотеатр «Эрколь», где крутили «Касабланку» с Богартом и Бергман. Он шел на сеанс, прекрасно зная, что увидит. Хотел просто вспомнить, отдохнуть. «Play it again, Sam!» Зал был полон, люди смотрели, затаив дыхание, но бывший штабс-капитан вдруг понял, что фильм ему совершенно не нравится. Поразился, принялся всматриваться, вслушиваться в каждую реплику, в каждое слово. Это была какая-то другая «Касабланка» – не та, что в давние годы он видел на экране монитора. Хэмфри Богарт, как и полагалось, курил сигарету и хмурил брови, Ингрид Бергман демонстрировала левый профиль, пропущенный через рассеивающий фильтр… Однако Ричард Грай замечал совсем иное. Его не смущали картонные декорации и неудачно подобранные костюмы. Это всего лишь кино, где актеру приходится становиться на табурет, чтобы взглянуть партнерше в глаза.
Просто все было не так. Совсем не так.
Ложь он почувствовал в первые же секунды, слушая суровую речь диктора, повествующего о великом Исходе из оккупированной Европы. Тысячи беглецов через Марсель и североафриканские порты стремились в вожделенный Лиссабон, дабы попасть на корабль, идущий в землю Свободы. Иной цели у страждущих не было и быть не могло. Единственное препятствие, страшное и непреодолимое – отсутствие транзитных виз. О, эти визы – в белом конверте, спрятанные под крышкой рояля…
Америка, Америка! Голливуд, Голливуд…
Ричард Грай и сам прошел весь долгий путь – от замершего в ожидании врага Парижа до африканских песков. Из французской столицы уходили и уезжали тысячи, но до моря добрались не все. Бензин кончался, иссякали силы, к тому же немцы все-таки остановились, оставив побежденным клочок свободной земли. Уезжать из страны решились немногие, слишком напуганные – или твердо знающие, что оставаться нельзя. Почти все были эмигрантами, искавшими убежище в Belle France и теперь принужденные к новому бегству. Но корабли из Марселя ходили редко – на море тоже была война, Испания наглухо закрыла границу, французские же власти, быстро опомнившись, начали аресты, сотнями отправляя «подозрительных иностранцев» за колючую проволоку.
Тот, кто все-таки добрался до Касабланки, уже не думал ни о какой Америке. Куда важнее было не умереть от голода и начавшихся эпидемий. Тогда-то в Эль-Джадиру и прибыли первые гости. Здесь, в старом тихом городе, было спокойнее и сытнее.
Запас лекарств в аптеках исчез через неделю. Жан Марселец достал бумажник и выложил на стол проспоренный франк.
Все прочее в фильме тоже годилось лишь для Голливуда. Бесстрашные подпольщики-антифашисты дружными стаями бороздили экран, и у каждого непременно имелась заветная карточка с Лотарингским крестом. Немец-злодей, отчего-то в форме Люфтваффе, мог лишь сердито каркать и размахивать худыми руками.
Ричард Грай невольно улыбнулся. Настоящее подполье, что в Эль-Джадире, что в Касабланке, вело себя куда как смирно. Лишь некоторые энтузиасты, проявив прыть, решили отличиться. Поводом стала обычная скрепка для бумаг, цепляемая на лацкан пиджака или на воротник платья. Этот скромный знак должен был символизировать протест и решимость бороться с врагом. Моду ввели норвежцы – на их далекой родине скрепка стала непременной принадлежностью каждого патриота.
Пару дней в канцелярских магазинах царило оживление, молодые люди цепляли «знак Свободы» и ходили по улицам с задранными носами. А потом прошла первая облава. Изловленных «скрепочников» по доброй французской традиции «пропустили через табак», не жалея каблуков и дубинок. Тех же, кто пытался возмущаться, вывезли за город и выбросили посреди пустыни.
«Сюрте», службы не забыв, быстро навербовала агентуру среди беспомощных и беззащитных беженцев. Местные французы предпочитали ни во что не вмешиваться, арабы же посчитали беглецов своей законной добычей. Сперва наркотики, затем покупка за бесценок белых рабынь…
Немцы тоже не дремали, прислав своих «наблюдателей». Те, что разместились в порту, носили штатское, остальные щеголяли в мундирах. Вскоре выезд из города был запрещен, даже в Касабланку требовался пропуск. Нескольких нарушителей из числа эмигрантов задержали и куда-то увезли. А потом начались аресты евреев.
Ричард Грай честно досмотрел фильм до конца. На экране была красивая сказка. Он пожалел, что пришел в кино.

Крупный план
Эль-Джадира
Май 1942 года 

– А если и меня арестуют? – негромко спросила &amp;. – Ты меня сможешь спасти?
Проще всего было ответить «конечно», но лгать не хотелось. Я задумался, прикинув варианты.
– Пожалуй, да. Но при одном условии – ты будешь молчать.
– Ты мне не веришь? Дядя Рич, ты мне не веришь? Я им о тебе ничего не скажу, пусть даже меня режут!..
Обиделась! Я поглядел в горячее весеннее небо, закусил мятый папиросный мундштук. Закурить бы, но нельзя. Дети рядом!
– Не обо мне. Ты не должна отвечать на вопросы – ни на какие. Имя и фамилию тоже не называй. Падай в обморок, лай по-собачьи, а лучше просто молчи, даже если тебя станут лупить. Тогда у меня будет несколько лишних часов.
– А-а-а-а!..
Мы стояли возле моей калитки, в портфеле у &amp; лежали только что взятые книги, включая весьма сомнительную «Мадам Бовари» мсье Флобера. Самое время возвращаться в пансион, но я медлил. Вчера арестовали одну из девочек-пансионерок. Виноват был отец, умудрившийся прилюдно, при десятке свидетелей, от души обругать маршала Петена. Дурака задержали, взглянули на паспорт, сверили со списком разыскиваемых. А потом пришли за дочерью. Папаша оказался известным анархистом, скрывавшимся от ареста еще с 1939-го, а девочка попала под одну из статей Закона от 4 октября. Анархист-недоумок был коренным французом, но жена, еврейка, бежавшая из Германии, согласно «Статуту о евреях» подлежала «изоляции», равно как и дочь, этим Статутом француженкой не признаваемая.
Я поглядел на &amp;, попытавшись представить, как это недоразумение выглядит со стороны. На первый взгляд ничего криминального. Худая, нескладная, длинноносая, длинноногая, лицом – точно не парижанка, но и не еврейка. По документам – беженка из Нима. Марселец уверял, что у них на юге, в благословенном Провансе, таких «лолиток», смуглых и носатых, двенадцать на дюжину. Стрижка короткая, берет надвинут на левое ухо, платье старое, не слишком приметное. А вот говор парижский, не спутаешь. Хорошо хоть не картавит!
– Пошли, – вздохнул я, запирая калитку и пряча ключи. – Ты, главное, в пансионе не откровенничай. Знаем мы эти девичьи тайны!..
&amp;, возмущенно фыркнув, отошла на шаг, обернулась.
– А ничего у тебя домик, дядя Рич. Маленький только. Ты своих женщин сюда водишь или, как мой папа, по гостиницам больше?
На физиономии – сплошной naive, словно у дадаистов, взгляд невинный, почти младенческий. Ладно, каков вопрос, таков и ответ.
– Ни то, ни это. В гостиницах – чужие глаза и, вообще, неуютно. А в свой дом потенциальных предателей я не пускаю.
С папой, равно как и с мамашей, ей точно не повезло. Марк, не тем будь помянут, гулякой слыл первостатейным. После очередного скандала супруга подала на развод, оставив мужу двухлетнюю дочь в качестве сувенира.
– Пошли!
– А… Потенциальный – это возможный? Или обязательный?
На большее &amp; не сподобилась, только носом засопела. Пристроив портфель в руке, зашагала рядом. Я прикинул, что чужих глаз хватает и здесь, на моей тихой улочке. Ставни закрыты, калитки заперты, но кто их знает, этих сознательных французских граждан? Когда десять лет назад я начал подыскивать жилье, можно было купить нечто куда более основательное, чуть ли не с колоннами при входе и фонтаном во дворе. Подобного в центре города, даже у самой цитадели, хватало, Великая депрессия докатилась и до патриархальных африканских краев. Но вся эта роскошь мне совершенно не требовалась. Жить здесь я собирался наездами, а сама покупка затевалась ради обзаведения пресловутой «собственностью». Строгие французские законы мягчали, словно воск на огне, при упоминании propriété , а особенно biens immeubles . Тогда-то я и обратил внимание на горку, где селились отставные моряки. Тихие улицы, дома из ракушечника, желтые черепичные крыши, садики за невысокими заборами.
Теперь недвижимость пригодилась. По крайней мере, можно не вдыхать надоевшую гостиничную пыль.
С соседями же по улице я если и познакомился, то исключительно вприглядку, по крайней мере, с большинством. И теперь без особого восторга прикидывал, насколько бдительны эти скучающие старички. Иностранец – фигура заведомо подозрительная…

– Дядя Рич! Тебя зовут, дядя…
От усердия &amp; дернула меня за руку так, словно желала вправить вывих. Невольно поморщившись, я оглянулся, хотел спросить «кто?»
– Родион Андреевич!..
Третий дом от моего, такой же известняковый и черепичный, даже калитка похожа. Густая зелень за приземистым забором, острый штырь радиоантенны – и худой старик в старом костюме с яркой розеткой на лацкане.
– Подождешь? – я покосился на &amp;. – Или вместе подойдем?
Девица недовольно оттопырила нижнюю губу.
– Конечно, вместе. Ты так и мечтаешь меня одну где-нибудь оставить! Только ты с этим дедушкой по-французски разговаривай, а то скучно.
Последнее было весьма затруднительно. Язык метрополии мой сосед знал скверно. Читать – читал, но общаться предпочитал на родном.
Я подошел ближе, и ровно за три шага ударил строевым. Остановился, бросил руки по швам, замер.
«Смирно!»
– Здравия желаю, ваше превосходительство!..
– Здравствуйте, мсье! – на этот раз голос &amp; звучал не в пример скромнее, чем прежде. Старика она побаивалась.
На загорелом, покрытом сеточкой морщин лице яркие молодые глаза. Брови – темный перец, на голове и на висках – морская соль.
– И вам здравствовать, маленькая мадемуазель!
Сосед, ловко связав непослушные французские слова, довольно улыбнулся. Затем поглядел на меня.
– Охота вам, голубчик мой, шутки строить, причем каждый раз одни и те же! Отменили «превосходительств» еще при благоверном Временном правительстве, чему мы с вами оба – печальные свидетели… Добрый день, дражайший Родион Андреевич. Извольте принять положение «вольно» и прекратить глумление… Пригласил бы к себе – чайку откушать, так вижу, заняты. Как я понимаю, юницу прогуливали да уму-разуму учили? Дело нужное, в здешних пансионах всё больше попы латинские девиц наставляют, ровно во времена Вольтеровы.
&amp; дернула бровями, и я поспешил перевести. «Юница» согласно кивнула.
– А еще в церкви петь заставляют, даже если горло болит. А Бог, между прочим, мир, конечно, сотворил, но после этого ни во что не вмешивается, только наблюдает. Мы для Него этот… эксперимент.
Я перевел, постаравшись передать слово в слово. Покойный Марк был убежденным деистом, особенно после пары рюмок коньяка.
Услыхав про эксперимент, старик лишь печально вздохнул. Затем поглядел на меня.
– Прервал я вашу прогулку, голубчик мой, по очевидной надобности, вам хорошо ведомой. Трудно вас дома застать, да и в городе не разыщешь. А между тем…
Он поглядел на &amp;, на миг задумался, качнул седой головой.
– Невместно выходит. Мы с вами, Родион Андреевич, беседу ведем, а юнице и непонятно. Но сие в данный момент к лучшему. Родион Андреевич! Хоть и не дал Господь на старости богатства, однако же собрал я некую лепту. Должен я вам, и немало должен. Сразу не отдам, но…
– Не надо! – прервал я. – Александр Капитонович, не обижайте!
– Молодой человек!..
Глаза потемнели, загустел голос. Ладонь &amp; в моей руке еле заметно дернулась.
– Негоже, голубчик мой, перебивать старшего и по званию, и по возрасту. Не нищеброд я, Родион Андреевич, не лаццарони италианский, чтобы Христа ради небо коптить. Должен вам – и отдам.
Старик был горд. То немногое, что у него оставалось, было потрачено на лечение разбитой параличом жены. Помочь некому, русских в Эль-Джадире мало, почти все – такие же бедняки. Его Превосходительству, кавалеру Почетного Легиона, можно сказать, повезло, какая-никакая, а пенсия. Но этих копеек не хватало, и старик уже всерьез подумывал продать дом.
Я, конечно, подсобил – с медикаментами, с сиделкой, затем и с похоронами. А потом началась война, и мой сосед заболел сам. Лекарства же теперь стоили не в пример прежнему. К счастью, моя аптека все еще оставалась «la propriété privée» .
– И не в вас только дело, – старик многозначительно кашлянул. – Или неведомо мне, что не на мамзелей, не на вина с разносолами доходы свои тратите? И моя лепта в том лишней не станет!
Оглянувшись, он выразительно кивнул в сторону антенны.
Усмехнулся.

Его Превосходительство, бывший контр-адмирал бывшего Российского Императорского флота, был умен и не по-стариковски глазаст. Осенью 1941-го, когда я в очередной раз вернулся на эту тихую улицу, он нагрянул с визитом, дабы попроситься в «инсургенты». Был не прочь заняться диверсиями на заходивших в порт немецких кораблях, но соглашался и на иную, не столь героическую работу.
Спорить с Александром Капитоновичем было себе дороже. Я купил старику ламповый радиоприемник «Excelsior», установил на доме антенну и усадил Его Превосходительство записывать сводки Совинформбюро, а заодно и новости ВВС. Английским, в отличие от языка метрополии, контр-адмирал владел отменно. Затем последовало нечто более серьезное, и мой сосед ни разу меня не подвел.
Долг же регулярно порывался отдать. К счастью, он не знал, сколько на самом деле стоили приносимые мною лекарства.
Да, представитель Лондонского центра оказался прав. Эмигранты, нищие и бесправные, были готовы бороться и рисковать. Господа же французы всё еще думали отсидеться и перетерпеть. Когда-то Бакунин ради поднятия революционных настроений предлагал высечь крестьян целой губернии, дабы озверели до нужного градуса. А чем пронять этих? Подсказать немцам, чтобы для почина расстреляли каждого десятого?
А хорошо бы…

– Ладно, Ваше Превосходительство, если вы изволите настаивать…
Я поглядел на непривычно тихую &amp;. Понимать, конечно, она не понимала, но явно что-то чувствовала, ловя интонации.
– Заявляю при свидетеле. Извольте отдать числящийся за вами долг, весь до последнего сантима, ровно… Ровно через десять дней после взятия русскими войсками Берлина. Я понятно выразился?
– Более чем! – адмирал принял вызов. – Думаете, не доживу, голубчик мой? Нет-с, ради такого дела сам себя из гроба вытащу. Значит, где-то через год?
Хотелось назвать дату – ту самую, настоящую. День, когда в моем родном городе расцветала сирень. Сдержался, руками развел.
– Это уж как рассудит Русский Марс. Доживете, понятно. С кого же тогда стану долг требовать?
Старик, облегченно вздохнув, поглядел прямо в глаза.
– Значит, верите? Все-таки верите, пусть немец уже к самому Дону подходит? И правильно!
Резко обернувшись, провел ладонью по лицу. Выдохнул.
– А наши-то… Что здесь, что в Касабланке… Совсем духом ослабели, победу тевтонам предрекают. Да они-то ладно, старичье бессильное, вроде меня. Дружок-то ваш!..
Худые пальцы выдернули из кармана пиджака сложенную вчетверо газету. Зашелестели мятые страницы. «Matin du Sud», вчерашняя.
– Вот! Да кто же он после этого?
Можно не смотреть. «Русская колонка», профессор Мадридского университета Лео Гершинин.
– Дядя Рич! – решилась напомнить о себе &amp;. – Что-то случилось?
– Ах, да, – спохватился я, разглаживая нужную страницу. – Как бы тебе объяснить… У меня есть знакомый – еще с той, прошлой войны. Он хороший человек, и лицо у него доброе, но слишком любит много и вкусно кушать. А чтобы заработать деньги, ему приходится регулярно выходить на панель…
Контр-адмирал предостерегающе кашлянул, однако я рассудил, что «юница» уже достаточно взрослая.
– Сначала он писал стихи о Белой армии, потом пропагандировал успехи сталинских пятилеток. Когда что-то не срослось, переметнулся к троцкистам, стал воспевать Четвертый Интернационал и перманентную революцию. Кого он славит сейчас, догадайся сама.
– А-а-а! – &amp; дернула длинным носом. – Так он газетчик, который бошам продался? Ты сказал «панель», и я подумала, что твой знакомый…
На этот раз мы кашлянули в унисон. «Юница» потупила взор.
– Malheureusement, il est temps , – я протянул старику руку, улыбнулся и негромко добавил по-русски:
– Катер будет нужен ночью.
– Будьте покойны, не подведу. Tous les meilleur, monsieurrs Gray! 
Уже в конце улицы я обернулся. У калитки было пусто.
– Это твой командир, дядя? – негромко спросила &amp;. – Строгий, не то, что ты!
Я поглядел на желтую черепичную крышу, на садик за каменной оградой. Лекарство и хороший врач могут сделать многое, но не всё. Александр Капитонович рассчитывает еще на год. И хорошо, что так.
– Нет, не командир. Он – моя совесть.

Общий план
Эль-Джадира
Январь 1945 года 

Он взял со стола пустую рюмку, взвесил на ладони. Отставил, закусил зубами мундштук папиросы. Пусто, тихо… Пепелище… Бывший штабс-капитан повторил это слово несколько раз, будто пробуя на вкус, затем попытался перевести на французский. «Les cendres» – нет, не звучит, слишком напыщенно, по-декадентски. Надо иначе, не cendres – cimetière. Так будет точнее и правильней.
Кладбище…
Негромко щелкнула зажигалка. Ричард Грай закурил, не чувствуя ни вкуса, ни крепости. Поглядел на дверь. Ночь, пустой коридор, пустая гостиница… Без оружия он всегда чувствовал себя беззащитным, голым, но теперь страх куда-то ушел. Бояться некого, в этом городе – на этом кладбище – он уже никому не нужен. Ни друзей, ни врагов. Никто не станет красться по коридору, сжимая в руке пистолет, караулить у входа, разглядывать окно сквозь прицел снайперской винтовки. Живые люди заняты своими делами, какое им дело до тени среди надгробий?
Александр Капитонович, Его Превосходительство, продержался свой год и умер в ноябре 1943-го, в очередную годовщину большевистского переворота. Победу не увидел, но успел узнать о Сталинграде и Курске. Жан Марселец исчез в августе того же 1943-го. Собирался в Касабланку – и не доехал. Искали – и на земле, и в море…
Остальные… Стоит ли вспоминать? Колокол прозвонил для всех.
Бывший штабс-капитан вспомнил старый рассказ, читанный бездну времени назад. В памяти осталось немногое: селение в Карпатских горах, хмурый бородач, собирающийся в смертельно опасный поход и дающий последний наказ – ждать его только до вечернего колокола. Если же придет позже, то убить без жалости, не размышляя, ибо вернется уже не он…
Колокол давно прозвонил. Он вернулся. Вернулся – не он.
Пустая рюмка вновь легла на ладонь, хрусталь согрелся, прильнул к пальцам. Человек потянулся к бутылке, но, пересилив себя, достал новую папиросу. Хрусталь негромко ударил по столешнице. Нет, один пить не будет, подождет. За дверью тихо, коридор пуст, забывший его город спит, но что-то должно произойти. Мир, в котором Ричард Грай прожил последние четверть века, был рационален до скуки и столь же логичен. Людям, его обитателям, полагалась рождаться, делать глупости и умирать. Несколько пуль в упор из магазинного карабина Mauser 98k – вполне достаточный повод. В серо-черном мире нет места бразильскому кораблю «Текора», его вечерним пассажирам, как и ему самому, нынешнему. Но случившееся – тоже реальность, значит, кладбище не пустое, тишина за дверью обманчива, и он не напрасно ждет, вынимая из коробки одну папиросу за другой.
Тишина обволакивала, лишала сил, точно бездонный омут. На малый миг он сумел вынырнуть, хлебнуть свежего живого воздуха, уцепиться взглядом за неясный контур потерянной реальности. И теперь его влекло обратно, в безмолвие, в безвидность. Тишина казалась гладкой и скользкой, не уцепишься, не ухватишь. Тихо, тихо… Колокол уже отзвонил, эхо замерло, последние отзвуки растворились в бесконечном пространстве.
Бывший штабс-капитан, отогнав наваждение, прикрыл веки и представил себе черный экран монитора. Enter! Тьма исчезла, сменившись сверкающим серебристым соцветием Мультиверса – бесконечной Вселенной Эверетта . Простенькая трехмерная модель, грубый эскиз. Древо миров пульсировало, бесшумно выбрасывая новые отростки, разрасталось, заполняло все видимое пространство. Всего лишь несколько мгновений бесконечной вечно длящейся жизни…
Немудреную програмку написал его хороший знакомый, попытавшийся изобразить мир за пределами привычных измерений. Получилось красиво, но не слишком убедительно. В Эвереттовой реальности, если она действительно существует, Древо миров ветвится с непредставимой скоростью, число ветвей-вариантов невозможно ни отобразить, ни представить. И все-таки движущаяся картинка ему нравилась. Бесконечность представлялась зримой и доступной, достаточно подвести послушную «мышку» к нужной «ветке» и слегка нажать на правую клавишу. Или просто протянуть руку. Возможно, именно так смотрели шкиперы, современники Колумба, на тщательно вычерченные карты мира с загадочной Землей Семи Островов и бескрайним Южным материком. Вот они, рядом, только коснись пальцем!..
Видение ушло, вновь сменившись угольной чернотой. Мир, в котором довелось жить, стал казаться гигантским черным терриконом, погребальным курганом. Где-то там, за десятками метров тяжелой дымящейся породы – сверкающее небо с серебристым Древом миров. Не увидеть, не дотянуться, даже рукой не шевельнуть. Вспомнились собственные слова о том, что практическая эвереттика  – самая безопасная из экспериментальных наук. Всего лишь сон. Что может случиться с человеком во сне? Теперь, под тяжестью черного террикона, он узнал ответ. Да, сон – это всего лишь сон, даже если он неотличим от реальности. Но сон бывает и вечным.
Все-таки он задремал, прямо в кресле, склонив голову набок и чуть приоткрыв рот. Комнату бывший штабс-капитан по-прежнему видел, но стены отступили куда-то вдаль, исчез потолок, сменившись густым белым туманом. Зато появился коридор – длинная черная штольня, освещенная шахтерскими лампами. Неровный желтый огонь, густые тени.
Шаги!
Сначала еле различимые, где-то у края реальности, похожие на отзвук весенней капели, затем громкие, гулкие, бившие тяжелым безжалостным молотом. Он попытался разглядеть того, кто шел к нему из самых глубин мира, но коридор-штольня был по-прежнему пуст. Лишь тени сгустились, и лампы-«коногонки», теряя свет, начали гаснуть одна за другой.
Шаги, шаги… Ближе, ближе, ближе.
В дверь постучали. Три удара – несмелых, даже робких. Все еще не проснувшись, Ричард Грай удивился и даже был слегка разочарован. Так не стучится Командор, так не стучится Судьба. Им незачем смущенно прикасаться костяшками к крашенному дереву.
Тук… тук… тук…
Бывший штабс-капитан открыл глаза, провел ладонью по лицу, попытавшись сообразить, куда положил пистолет. Успел удивиться, окинуть взглядом незнакомую комнату…
– Рич! Ты здесь, Рич?
…Наконец он вспомнил все – и вновь удивился. Он ждал Судьбу, Командора, Хозяина этого мира – или хотя бы их вестника. В дверях же стоял невысокий круглолицый человечек в светлом костюме, с плащом, переброшенным через левую руку, и тяжелым портфелем в правой. Черные вьющиеся волосы выбивались из-под шляпы, темные испуганные глаза смотрели куда-то в сторону, на левом ботинке развязался шнурок. Поздний гость выглядел настолько неуверенным, даже жалким, что, казалось, он, пробормотав невнятные извинения, сейчас попятится обратно в коридор, исчезнет, растворившись в неясном сумраке.
– Здравствуй, Деметриос! Как видишь, я здесь. Заходи!..
Неуверенность сменилась страхом. Портфель с легким стуком опустился на паркет. Гость сорвал с головы шляпу, пригладил волосы.
– Значит, это все-таки ты, Рич.
Страх исчез. Черные, словно залитые маслом глаза взглянули внимательно и холодно. Яркие пухлые губы еле заметно улыбнулись.
– У тебя коньяк на столе. Кого-то ждал?
Бывший штабс-капитан нашел в себе силы усмехнуться в ответ.
– Было несколько вариантов, но чемпионом стал ты. У тебя есть хорошее качество, Деметриос, ты умеешь удивлять. Как это тебе удается?
Вновь смущенный взгляд. Ботинок с незавязанным шнурком скользнул по паркету.
– Ну, ты же меня знаешь, Рич!..

Крупный план
Эль-Джадира
Июль 1942 года 

– Понимаешь, Рич, ни в одной из старых игр нет ходов по диагонали и взятия прыжком. Ну, это понятно, такой способ был уделом хищника. Прыжок, удар, добыча… Он встречается почти во всех средневековых «звериных» играх…
Я с опаской покосился на лежащую передо мной доску. Шахматы – не шахматы, нарды – не нарды. По желтому дереву – четкий контур креста. В верхней части палочки, обычные спички с отломанными головками. Четыре… шесть… Десять.
– А скандинавы придерживались мнения, что на доске все воины равны, поэтому никто не может убить другого в схватке один на один. Что еще за прыжки? Какое там «перешагнуть»? Ты сперва попробуй убей, а потом перешагивай! Двое на одного – это да, это понятно. А юлить и прыгать – пусть, вон, лиса юлит и прыгает.
В «Старой цитадели» этим вечером было людно. Большой заезд, ни одного свободного столика. У оркестра перерыв, можно говорить, не повышая голоса, поэтому арию Деметриоса слышно даже за соседними столиками. Никто, однако, даже не оборачивается. Привыкли!
– Некоторые пытаются свести шашечную манеру боя к воинской морали. Мол, шашка рубит «через голову» и, как солдат, перешагивает через поверженного врага. Но это же несерьезно, Рич!..
Я поглядел на доску и вновь пересчитал спички. Ровно десять – одинаковые, голые. Рука нащупала рюмку.
– Выпьем за то, что несерьезно, Деметриос! За политику, войну и женщин. За серьезное пить опасно.
Рюмку он взял левой рукой, не глядя, поднес ко рту, глотнул, моргнул недоуменно.
– Если это Фин-Шампань, то можешь дополнить свой список несерьезных вещей. Между прочим, немцы наложили секвестр на всю собственность «Курвуазье». Говорят, мол, старые запасы. Какие старые запасы в Африке? Но ты не отвлекайся. Так вот, игра называется «рёфскак» – «Лисьи шахматы». Она похожа на хнефатафл, но ещё более несимметричная…
Я покосился на желтый квадрат доски и в который уже раз не без изумления понял, что вся эта заумь Деметриосу и в самом деле нравится. Поначалу думалось, что хитрый грек-левантиец с вечно испуганными глазами просто нашел себе удачную маску. Фирма «Jeu Antique», главная контора в Лозанне, филиал в Касабланке. Шашки всех времен и народов, шахматы, нарды, таинственные «игры круга и креста» – и бестолковый надоедливый коммивояжер с тяжелым желтым портфелем. Шляпа прижата к груди, на лице – виноватая улыбка, заискивающий робкий взгляд. Нелегкая работа – продавать доску для хнефатафла или испанской «мельницы» голодным и злым эмигрантам!
А потом я сообразил, что Деметриосу это действительно по душе. Если у него, конечно, есть душа.
– В общем так… «Лиса» здесь одна, гвардия телохранителей отсутствует, а «гусей» огромное количество. Все они, как видишь, толпятся на одном краю доски…
Ноготь с аккуратным маникюром указал на обезглавленные спички.
– Считается, что эта игра появилась при попытке упростить хнефатафл. Но мне ближе другая версия. Представь, какой-нибудь ретивый викинг, гений хнефатафла, на пиру побился об заклад, что сможет одолеть любого соперника с полным набором фишек одним лишь «королём»! Конечно, речь шла о двух фигурках – «короля» и «воина»…
– Остынь, – посоветовал я. – Когда-нибудь тебя наверняка пристрелят, Деметриос. И не за твои подвиги, а именно за хнефатафл. Все уже поверили, что я собираюсь купить эту доску со спичками, так что можешь переходить к более скучным вещам.
Яркие губы обиженно дрогнули.
– Не доска, Рич, а «рёфскак», я же тебе говорил. Между прочим, она не продается. Это модель, я ее сам делал… В Касабланке аресты, Рич. Накрыли два транспорта со спиртным, шерстят арабов, по всем их лавочкам обыски. Аптеки пока не трогают, но, говорят, будет проверка всех документов, станут искать наркотики…
Встречаться в «Старой цитадели» я не любил. Шумно и опасно – огромный ресторан, казино, бар со шлюхами, спекулянты, торговцы гашишем и прочей здешней дрянью. Само собой, каждый третий – полицейский осведомитель. Тех, что в форме, тоже хватает, и за соседним столиком, и за тем, что у окна. Отдыхают служивые… Как ни крути, «Старая цитадель» – единственное приличное заведение во всем городе. В неприличные же, особенно те, что в порту или возле базара, лучше вообще не соваться. Да, место людное и слишком на виду, но с Деметриосом приходится общаться именно здесь. В «Старой цитадели» он завсегдатай, каждый свой приезд из Касабланки непременно отмечает в баре. Само собой, не забывая предлагать посетителям – контрабандистам и проституткам – свои раскрашенные деревянные доски.
Почти никто не принимает чернявого грека всерьез. Есть у человека талант!
– Но это не главное, Рич, о проверке ты и без меня узнаешь. Они накрыли «ковчег». Двенадцать человек, прямо при посадке. Говорят, взяли какого-то известного коммуниста, его искали по всему Марокко…
– Не так громко, – посоветовал я, отхлебнув из рюмки. – И не забывай тыкать пальцами в свои спички. Итак, второй «ковчег» подряд. До чего же доверчивый народ!
Деметриос качнул темными кудрями.
– Они не доверчивые, Рич, они… Им объяснили, что риска никакого нет, с полицией все договорено.
– И они, конечно же, хорошо заплатили. Деметриос, Деметриос, поистине грех продавать ближнего своего! Ты так не считаешь?
В ответ – быстрый испуганный взгляд.
– Я здесь совершенно ни при чем, Рич! Я просто… Просто рассказал тебе, по дружбе. Там, в Касабланке, есть человек, он это все организует. У многих эмигрантов нет другого выхода, сейчас идет замена пропусков…
Кажется, я его напугал. Значит, левантиец все-таки «при чем». Неудивительно, «ковчег» – это очень хороший доход. Едва ли чернявый упустил свой шанс и не подставил ладони. «Деньги» и «Деметриос» недаром пишутся с одной и той же буквы.
Из Марокко уезжали редко. У большинства попавших сюда не по своей воле просто не было средств. В Касабланке, а особенно здесь, в Эль-Джадире, жизнь все-таки не столь дорога, как в Испании и Португалии. Перебраться же за океан, в богоспасаемую Америку, могли лишь единицы. Но все-таки уехать пытались, особенно после того, как власти Виши всерьез взялись за наведение порядка. Порядок же был все тот же – «Новый», воспетый моим другом Львом Гершининым. Немецкая миссия в Касабланке всерьез взялась за поиск тех, кто сумел ускользнуть от гестапо. Французские власти тоже составляли свои списки, подчищая неблагонадежных. И, само собой, искали евреев, официально только среди эмигрантов, на практике же гребли всех подряд. Первых арестовывали, вторых отправляли «до выяснения» в Алжир. Оттуда еще никто не возвращался.
Выехать легально было практически невозможно, ни морем, ни по воздуху. Потому и появились «ковчеги», транспорты беглецов. Люди отдавали последние деньги за право сесть в катер, который должен достаивать их к стоящему за пределами территориальных вод «нейтралу». А дальше как повезет, куда повернет корабль – в Испанию, Португалию, Южную Америку. Мало кто задумывался, что станет делать в чужой стране, без денег и надежных документов. Смерть дышала в затылок.
И вот уже второй «ковчег» подряд стал ловушкой. В прошлый раз арестовали семерых, теперь – дюжину…
Отдохнувший оркестр врезал что-то веселое из контрабандного Глена Миллера. Прислушавшись, я не без удовольствия узнал «Chattanooga Choo Choo». Деметриос со вздохом принялся вынимать спички из доски.
– Между прочим, ты зря, – не без обиды заметил он. – «Лисьи шахматы» – игра очень интересная. И, кстати, поучительная. Помнишь сказку этих немцев, братьев Гримм? Лиса проголодалась и решила подкрепиться. Вышла, значит, на полянку, а там гуси. Она обрадовалась и говорит, что, мол, удачно попала, сейчас съем вас всех, одного за другим… Здесь, собственно…
– Давно тебя не видела, Рич! Не скучаешь без меня?
Платье в блестящей чешуе, запас неплохих духов пополам с потом, ухоженные руки в браслетах. На правой – змейка с зеленым глазком, на левой – золотая спираль в сверкающей крошке.
На лицо я смотреть не стал.
– Я тосковал без тебя, Марли. Вчера даже хотел застрелиться, но лень было сходить за патронами.
– Рич, ты совершенно безнадежен. – пальцы с кроваво-красными ногтями легли на мое плечо. – Но все равно я твоя навеки… Кстати, напоминаю, что мне нужны еще четыре эти штучки.
Наклонилась, коснулась щекой щеки. Сгинула.
– Эх! – безнадежно вздохнул грек, которого даже не удосужились заметить. Я подлил ему коньяку, улыбнулся.
– Не теряйся. С недавних пор наша звезда снизила расценки. Если захочешь, осчастливит прямо здесь, в тихом кабинете с проточной водой.
Деметриос, залпом опрокинув рюмку, поморщился.
– Рич, ты отвратительный циник. Тебе это еще не говорили?
– В последний раз – сегодня утром. А с Марли тебе все-таки лучше обождать, пока она закончит курс лечения. Осталось, как ты слышал, всего четыре укола. Я добрый циник, Деметриос, ампулы даю ей в долг. И это несмотря на то, что она каждую неделю пишет обо мне в комиссариат. Кстати, у нее хороший почерк.
– Марли тоже? – грек допил коньяк, взглянул горестно. – А такая красивая!
Он явно валял дурака, и я решил подыграть. Между «ковчегами» и тем, с чем этот пройдоха пришел, требовалась пауза.
– Деметриос, Деметриос! В нашем серо-черном мире все предают друг друга, но женщинам это сделать проще. Мужчины слишком высокого о себе мнения, поэтому часто не видят дальше собственного носа. Таких, излишне в себе уверенных, предают первыми. Причем заметь, не ради принципов и даже не ради, допустим, мести. Деньги и только деньги. Но и женщины чаще всего проигрывают. Деньги, увы, тоже могут не всё. Когда начинается минометный обстрел, это понимает даже самый безнадежный тупица.
Я открыл папиросную коробку и с удовольствием закурил, давая время собеседнику переварить только что услышанную мудрость. Оркестр по-прежнему играл Глена Миллера, плавно перейдя от «Чаттануги» к «Серенаде Солнечной долины». Фильм я смотрел слишком давно, чтобы помнить, но, кажется, героиней там была весьма наглая беженка из Норвегии. Тогда мне было совершенно все равно, а вот теперь сразу подумалось, чьими молитвами она сумела перебраться в разгар войны через океан. Такие молитвы обычным эмигрантам не по карману, если, конечно, не проплачиваются соответствующими службами.
– Ты сказал «серо-черный мир», Рич, – негромко проговорил Деметриос. – А каково жить в цветном?
Он тоже закурил, причем какую-то невероятную гадость. У грека нюх на скверный табак.
– Тебе бы там не понравилось. Представь себе негра – президента Северо-Американских Штатов и еврея в Елисейском дворце. А главный вопрос, занимающий умы, это права мужеложцев. Здесь лучше, Деметриос, поэтому я не спешу с отъездом… Не томи, выкладывай, с чем пришел, и не ерзай по стулу.
Ответом был наивный, чуть виноватый взгляд.
– О чем ты, Рич? Просто хотелось повидаться. Поговорить… Наша фирма, кстати, начала выпускать настоящее чудо – игру из древнего Шумера. Ее нашли в могиле тамошней царицы, вначале даже не поняли, что это. Я над ней три года работал. Очень трудно было понять, зачем нужна дополнительная клетка. Но я понял, Рич, понял! Мы сделали подарочный вариант, очень красивый…
– Заверни, – перебил я. – Можно даже два. Подарю соседу и одной бестолковой девице, чтобы от дурных мыслей отвлечь. Итак?
Он привстал, быстро осмотрелся, затушил папиросу.
– «Ковчеги» предал один человек, его называют Ночной Меркурий. Все, кто хочет уехать из Касабланки, попадают к нему. Некоторых он и в самом деле переправляет, а некоторых сдает. Это как в лотерее, кому повезет. А тех, кто пытается найти другой путь, его агенты сразу выдают полиции. Рич! Нескольким людям надо обязательно уехать, они заплатят хорошие деньги. Помоги!
– Ночной Меркурий, – повторил я. – Почти наверняка у этого мерзавца контакты не только с французской полицией, но и с немцами. Ты хочешь, чтобы я очень здорово рискнул, Деметриос?
Разогревшийся оркестр врезал «Kalamazoo».

Часть вторая

Общий план
Эль-Джадира
Январь 1945 года 

Касабланка сдалась войскам генерала Паттона 10 ноября 1942 года. На следующий день части 2-й бронетанковой дивизии вошли в Эль-Джадиру. Ричард Грай вместе с другими смотрел на неторопливо ползущие по мокрым улицам боевые машины. Дождь шел уже третий день, тротуары ощетинились зонтиками, веселые американские парни бесцеремонно разглядывали первую в их жизни завоеванную страну. Местные жители встречали чужаков спокойно, без страха, но и без всякой радости. Веселились эмигранты – шумно, истошно, порой до откровенной истерики. На мостовой лежал сорванный портрет маршала Петена. По городу их уже снимали, но чаще не выбрасывали, а прятали подальше. Все еще могло перемениться…
Бывший штабс-капитан воспринял происходящее без особых эмоций. История шла единственно верной дорогой, статисты в светлых касках прибыли вовремя, минута в минуту. Освободителями они не казались, да и не были. Что бы ни написали в новостных сводках и толстых научных трудах, правда проста и скучна. Одна страна вновь напала на другую, коварно, без объявления войны. Франции Виши сочувствовать не хотелось, но Ричард Грай слишком хорошо помнил, сколько раз защитники заокеанской демократии еще будут высаживаться на чужих берегах. Эти, по крайней мере, борются с нацизмом, однако от Эль-Джадиры до Берлина слишком далеко.
Поначалу в городе мало что изменилось – если не считать снятых портретов. Местные чиновники честно выжидали, пока оформится власть. Лишь в январе следующего, 1943, года в Эль-Джадиру прибыли представители Французского Национального комитета. Вместе с ними появились вездесущие англичане, сразу же направившие своих контролеров в порт. Из города никого не выпускали, а вскоре начались аресты. Здесь не было безумной вакханалии всеобщей мести, которой еще предстояло начаться в освобожденной Франции. Марокко никто не освобождал, немцев здесь не было, и даже наиболее усердные сторонники Виши вовсе не считали себя виноватыми. Самых заметных, конечно, сместили и задержали, но с остальными разбирались осторожно. Времена были зыбкими. В близкой Касабланке генерал Жиро приказал бросить за решетку тех, кто перед высадкой американцев пытался поднять восстание против «законной власти». Поэтому представители Национального комитета занимались лишь делами слишком очевидными. Из Французского Марокко депортировали и выдали немцам несколько сот человек, главным образом из числа беженцев. История была у всех на слуху, поэтому виновных требовалось предъявить в наикратчайший срок. Тогда заговорили и о «ковчегах». Шум подняли прежде всего коммунисты – в числе преданных беглецов оказались весьма заметные фигуры из их руководства.
Ричард Грай дважды давал показания следователю, но ничем толком помочь не смог. Ночной Меркурий не оставил свидетелей. Следователь обратил внимание на любопытную деталь. Беженцы, уже преданные и обреченные, отзывались о проводнике как о необыкновенно чутком и добром человеке, которому сразу хотелось верить. Среди тех, кого он выдал, были не только коммунисты, но и прочие «левые», а также несколько активных сторонников лондонского комитета. Следователь даже предположил, что Меркурий специально формировал обреченные группы, не включая туда обычных беженцев. Вероятно, предатель работал не на спецслужбы Виши и даже не на Гестапо, а на немецкую военную разведку.
В марте 1943 года турецкий гражданин Ричард Грай был награжден Медалью Сопротивления – бронзовым кругляшом со все тем же Лотарингским крестом.

– Да, Деметриос, я тебя знаю, – согласился бывший штабс-капитан.
Первую рюмку он даже не почувствовал, словно воды хлебнул. Поморщился, налил по новой… Гость, успевший лишь пригубить, молчал. Сесть не рискнул, только облокотился о спинку кресла.
– Считай, за мое возвращение выпили. За что пьем вторую, Деметриос? За верную дружбу?
Рюмка в руках грека еле заметно дрогнула. Тот, кто вернулся, заметив, негромко хохотнул:
– Одобряешь? Пей, яду я не подмешивал. Знаешь, Деметриос, из всех, с кем я в городе имел дела, ты один остался. Выводы делать пока не буду, но за нашу дружбу выпью.
– Да, за дружбу! – скороговоркой повторил гость, глотая коньяк. Закашлялся, долго мотал головой, наконец, отдышавшись, посмотрел прямо в глаза:
– Только ты, Рич, ошибаешься. В Эль-Джадире у тебя еще остались друзья. Одному из них уже доложили, что ты здесь.
Ричард Грай не стал переспрашивать. Деметриос заспешил, поставил рюмку на стол, повернулся к двери, где скучал оставленный портфель.
– Я… Я, собственно, чего пришел, Рич. Можно было и до утра подождать, но я решил, что это тебе понадобится…
Подтащив портфель, взгромоздил его в пустое кресло, моргнул темными глазами.
– Доставать?
Дождавшись нового кивка, долго копался в кармане, наконец, выудив маленький стальной ключ, наклонился к замку. Легкий, еле слышный щелчок. Из недр портфеля появился другой, много меньше. Дорогая черная кожа, застежки узорной меди.
– Я… Я не открывал! – теперь в голосе грека плавал страх. – Рич, честное слово! Я…
Бывший штабс-капитан покачал головой:
– Деметриос, Деметриос! Какая тебе разница, поверю я или нет? Странно лишь, что ты не бросил все это в море.
Гость помотал курчавой головой, словно отгоняя невидимую муху.
– Нет, Рич. Все были уверены, что ты погиб, в газете статью напечатали, в «Старой цитадели» повесили твой портрет. Но я знал: ты вернешься, что бы с тобой ни случилось. Даже если возвращаться придется на… на «Текоре».
Кажется, грек ждал, что его переспросят, но Ричард Грай промолчал. Деметриос, вновь заторопившись, полез в недра портфеля, достал тяжелую кожаную кобуру.
– Держи! Чистил каждую неделю. Держи!..
Отдав пистолет, облегченно вздохнул, смахнул со лба бисеринку пота.
– Мы в расчете, Рич, правда? Видишь, я все сохранил, принес сразу, как только узнал. Мне позвонили из порта. И… и не только мне. Но я решил прийти поскорее, подумал, что лучше тебя разбудить, чем… чем…
Ричард Грай понимал, что грек лжет. Боится, потеет от страха, но все равно продолжает врать. Ему не звонили из порта. Точнее, могли позвонить, но портфель, спрятанный не здесь, а в Касабланке, Деметриос привез заранее. Значит, действительно знал. Тот, чьею волею бывший штабс-капитан оказался на борту корабля-призрака, озаботился и этим. Отсюда и страх. Всезнающий любитель настольных игр, конечно же, докопался до того, что случилось в горах департамента Верхняя Савойя. Может, и в самом прямом смысле – нанял копачей, разорил могилу, пересчитал дыры от пуль на окровавленном френче. Сколько их все-таки было? Три или четыре?
Голос колокола слышали многие, но только чернявый грек понял, кто вернулся в слишком поздний час.
Спросить? О таком не стоит, все равно не скажет. Но можно о другом.
Бывший штабс-капитан, убрав портфель подальше, положил кобуру на пустое кресло, шагнул вперед. Деметриос попятился, сглотнул. Ричард Грай улыбнулся.
– Хочешь убежать? Сейчас побежишь. Только давай уточним одну мелочь. Из порта позвонили в полицию. Кто там сейчас главный?
– Тот же, кто и раньше, – поспешно отозвался гость, перебираясь поближе к двери. – Даниэль Прюдом, он теперь капитан. Я же говорил, в Эль-Джадире у тебя еще остались друзья. Сейчас твой друг Даниэль – главный герой Сопротивления, его сам де Голль наградил… Я пойду?
Пальцы с маникюром вцепились в дверную ручку. Ричард Грай покачал головой.
– Деметриос, Деметриос!.. Значит, ты тоже возвращался на «Текоре»?
Из темных глаз плеснул ужас. Негромко хлопнула дверь.
Бывший штабс-капитан налил себе новую рюмку, но пить не стал, поставил на край стола.
– Друзья, – проговорил он вслух, но не по-французски, а на родном. – Верные, верные друзья… Верный друг Деметриос, верный друг Даниэль…
Улыбнулся, вспоминая подзабытые строки.

Порядок любит он и слог высокопарный; 
Делец и семьянин, весьма он трезв умом… 

Крупный план
Эль-Джадира
Август 1942 года 

…Крахмальный воротник сковал его ярмом, 
Его лощеные штиблеты лучезарны… 

Сделав паузу, я с удовольствием затянулся, стряхнув пепел в медную пепельницу. Даниэль Прюдом покосился на носки своих штиблет, дернул усиками. Сегодня он был не в привычной форме, а в мешковатом светлом костюме, что придавало «ажану» не слишком солидный вид. Не хватало лишь тросточки и шляпы-канотье.

Что небеса ему? Что солнца блеск янтарный, 
Шафранный, золотой? Что над лесным прудом 
Веселый щебет птиц? Ведь господин Прюдом 
Обдумывает план серьезный и коварный: 

Как в сети уловить для дочки женишка; 
Есть тут один богач, уже не без брюшка, 
Солидный человек, – не то что сброд отпетый… 

– Где ты прочитал эту гадость? – Даниэль, погладив себя по брюшку, отложил в сторону кальянный мундштук. – У вас, у русских, совершенно превратное представление о французской литературе. Да! Кстати, моей Мари всего десять, для женишка еще рано. Попробуй все-таки кальян, сегодня они угадали со смесью.
Послушавшись, я взял свободный мундштук, осторожно вдохнул, подождал немного.
Забулькало…
– Нет, не мое, – констатировал я, вновь затягиваясь «Фортуной». – Даниэль, как можно ходить в такие притоны?
Слегка подкрашенные усики довольно шевельнулись.
– Можно. Если это правильные притоны.
Даниэль Прюдом, заместитель шефа полиции Эль-Джадиры, в «Старой цитадели» бывал регулярно, но исключительно по долгу службы. Отдыхать же предпочитал в арабских кофейнях возле рынка. Это заведение именовалось «Al Andalous», но ничего андалузского я пока не заметил. Кофе оказался и вправду неплохой, но все остальное не радовало. Тесно, темно – и очень неудобно. Особенно для меня, привыкшего к нормальным стульям.
Подозрительно булькающий кальян тоже не вдохновлял. Мало ли что туда могли намешать?
Смущали и тяжелые занавеси – слева и справа, отделявшие нас от прочих искателей андалузских радостей. Прюдом, уловив мой взгляд, легкомысленно махнул рукой, присовокупив, что здешняя публика не сильна в языке Вольтера. В подобную наивность я, естественно, не поверил, поэтому предпочитал не повышать голос. К счастью, музыканты пока еще отдыхали, равно как прочие танцовщицы и глотатели змей.
Местечко было, что ни говори, пряным. Оставалось понять, зачем заместитель начальника городской полиции затащил меня именно сюда. Может, среди кальянов и дрессированных змей мой новый друг-приятель чувствовал себя увереннее, чем в зеркальном аквариуме «Старой цитадели»? Переговоры намечались серьезные, а в этом деле важна каждая мелочь. Например, доставшийся мне диван – жесткий и слишком короткий.
– Рич! Мы с тобой пришли сюда отдыхать! – Прюдом, словно прочитав мои мысли, весело подмигнул. – Вечер только начинается, считай, мы пока еще в гардеробе!.. Так чем там твой стишок заканчивается?
С его предшественником было проще. Обычный провинциальный взяточник, поставивший себе целью накопить средств на домик среди райских кущей Ривьеры. Мы жили с ним душа в душу к полному взаимному удовольствию. Увы, Ривьеры мой партнер так и не увидел. Два месяца в параличе – и скромный белый камень на здешнем католическом кладбище.
Любителя пряностей прислали прямиком из Парижа. До этого он успел прослужить несколько лет где-то в провинции, то ли в Лилле, то ли в Лионе.
– Ну, Рич! – Даниэль пододвинулся ближе, дернул усиками. – Ты же прямо мировая скорбь. Weltschmerz, как говорят боши. Давай я тебе чего-нибудь веселое расскажу. Или ты мне. Я, знаешь, по натуре человек въедливый. Пересмотрел твое досье… И знаешь, что меня поразило?
Усики вновь дрогнули. Даниэль Прюдом ласково улыбнулся.
– Не то, что ты, бывший русский военный, продаешь лекарства. По нынешним временам это очень выгодное дело, даже более доходное, чем алкоголь. Но ты начал готовиться заранее, чуть ли не за десять лет. Присмотрел разорившуюся аптеку, договорился с нужными людьми, арендовал склады. А потом начал завозить лекарства. Ты потратил уйму денег, Рич! На что ты рассчитывал? Заранее знал, что начнется война? Именно такая? Но этого не мог знать никто! Да! А ты не только завез лекарства, ты оформил все возможные бумаги, и теперь к тебе никакая инспекция не подкопается. То есть, почти никакая… Говорят, ты недавно был в Лиссабоне?
Улыбка стала еще слаже. Мсье Прюдом заранее предвкушал эффект. Разговор явно был им продуман на дюжину ходов вперед. Сначала Лиссабон, потом то, что привез из Лиссабона… Придется брать дело в свои руки. Как будут говорить потомки, рвать шаблон.
Поднявшись с дивана, я пересел на подозрительно скрипнувшую скамеечку, предварительно сбросив с нее собственную шляпу. Достал папиросу, смял мундштук «гармошкой».
– Хорошо, давай о веселом. В ноябре здесь будут американцы. Это такая же реальность, как сегодняшний закат.
Кажется, он слегка поперхнулся. Маленькие светлые глаза скользнули по пустому в этот ранний час залу. Еле заметно дрогнули губы.
– Ты хотел сказать «англичане»?
Шаблон явно дал трещину. Мсье Прюдом пребывал в уверенности, что я стану договариваться с ним о проценте с продажи лекарств – отдельно здесь, отдельно в Касабланке. И даже успел намекнуть, что усопший чаятель Ривьеры был не слишком меркантилен.
– Американцы, – не без удовольствия повторил я, щелкая зажигалкой. – Это уже неотменимо, это факт. Остается сделать выводы из данного факта.
Его рука потянулась к мундштуку кальяна, замерла.
– Рич! Немцы вышли к Волге!..
– Именно, – улыбнулся я. – Папаша Адди бросил туда все, что мог, у Роммеля уже бензин кончается. В Марокко и Алжире у вас, французов, войска есть, чуть ли не семьдесят тысяч, но многие ли из них станут воевать за Петена? А для полной ясности, дабы ты не решил, будто я сбиваю твой процент с продаж…
Вернув зажигалку в карман, я достал карточку с Лотарингским крестом, положил на ладонь. Даниэль скользнул по ней взглядом, затем провел ладонью по вспотевшему лбу.
– Убери!.. Нельзя! Нельзя показывать такое.
Оставалось удивиться.
– Надеюсь, мы в правильном притоне? Кстати, мое звание – «капитан», оно утверждено лично генералом де Голлем. Намекать на служебный долг не стоит, твой адрес мне известен, адрес твоей любовницы тоже. Из города уехать не дадим… А теперь могу рассказать про Лиссабон. Тебя что именно интересует?
Мсье Прюдом, сглотнув, попытался привстать, но локоть скользнул по вытертому плющу. Беззвучно дернув губами, он повторил попытку, не без труда присел, наклонился вперед.
– Что это значит, Рич? Мы же пришли просто отдохнуть! Что за… Что за странные шутки?
И тут заиграла музыка – занудная, тоскливая, истинно восточная. Видит бог, я не добивался такого эффекта. От шаблона остались одни клочья, можно было брать веник и начинать уборку.
– Это значит, что ты уже завербован, Даниэль. Можем считать это шуткой, но выбор у тебя не слишком велик. Когда придут американцы, ты имеешь реальный шанс стать героем Освобождения, а заодно и новым здешним комиссаром. Все грехи, включая аресты евреев и депортации, мы свалим на вашего шефа и отдадим его под трибунал. Или будет все наоборот, и под трибунал пойдешь ты. Первый вариант предусматривает небольшой бонус: ты станешь получать такой же процент с продажи лекарств, как и твой предшественник. За разовые подвиги – отдельная оплата. Кстати, Даниэль, весьма щедрая, в некоторых делах мелочиться грех.
Прюдом вновь вытер со лба пот, помотал головой и внезапно улыбнулся.
– Последние твои слова, Рич, дают возможность смело забыть все прочее. Да! Считай, я уже забыл.
Он опять покосился на карточку. Я, не слишком торопясь, спрятал картонный квадратик в карман.
– Не думай, что я против твоей торговли, Рич. У тебя не слишком высокие цены, беженцам ты отпускаешь в долг, некоторых детей вообще, как мне докладывали, снабжаешь бесплатно. Думаешь, почему тебе не слишком мешают? Люди всё видят, а начальство – тоже люди.
В проеме появился согбенный официант вполне восточного вида. На столик неслышно опустился поднос с чем-то дымящимся и остро пахнущим. Даниэль потянулся вперед, повел ноздрями:
– Да! Готовят в заведении отменно, и в этом ты, Рич, сейчас убедишься. Кстати, девушки здесь…
Любитель Востока мечтательно причмокнул. Не хотелось разочаровывать человека, но мы теперь вроде как не чужие.
– Насчет девушек я вполне осведомлен. Здешний хозяин каждую неделю приходит за лекарствами, а порой они забегают и сами. Масштабы и, так сказать, ассортимент, признаться, впечатляют.
Полюбовавшись выражением его лица, я кивнул.
– Именно… Когда я только начал заводить свое дело, то поговорил с врачами, которые прошли войну. Надо же было узнать, чем люди чаще болеют! Все посоветовали мне одно и то же. И знаешь, я не прогадал. Это куда выгоднее, чем лечить простуду… Да, ты спросил о Лиссабоне. Я тоже мог бы забыть этот вопрос, но все-таки отвечу. Оттуда я привожу новое лекарство. Оно секретное, поэтому я не хочу предъявлять его на таможне. А зачем оно нужно, спроси у здешних врачей, они уже в курсе.
Даниэль, взглянув искоса, потянулся к одной из тарелок, но все-таки не утерпел.
– Об этом лекарстве знают не только врачи и не только здесь. Да! В Париже поднялся страшный шум, скоро прилетит специальная комиссия. К твоему счастью, они пока думают, что ввоз идет через Касабланку… Рич, если это лекарство, зачем его прятать? Или я что-то не понимаю?
Я выдержал его взгляд и решил поставить все точки над «i».
– Сейчас поймешь. Мое лекарство необходимо прежде всего в госпиталях. Каждые несколько ампул – это спасенный и вновь идущий в атаку солдат. Франция не воюет, зато воюет Германия. Я хочу, чтобы боши получили это лекарство как можно позже, лучше всего – уже после войны. Как видишь, Даниэль, фронт проходит не так далеко отсюда. И учти, из-за этой тайны несколько человек уже погибли. От нас с тобой зависит, чтобы список рос не слишком быстро.
Вместо ответа мсье Прюдом усмехнулся и, окинув взглядом поднос, торжественно вручил мне тарелку с чем-то особенно ароматным.
– Кюфта! Мясной фарш с пряностями. Ешь, пока не остыло. Да! Вы здесь странные люди, Рич, живете в такой стране, а питаетесь, словно тут какая-нибудь Нормандия. А я всю жизнь мечтал побывать на Востоке. Бонапарт был прав, Европа – крысиная нора. Только здесь, в этих песках, умеют разнообразить жизнь! Да-да-да!..
Мягкая ладонь вновь огладила брюшко. Я прикинул, как выглядел бы заместитель шефа полиции, если нарядить его в феску, рубашку-галабею с вышивкой и шальвары. Нет, не тот эффект! Мсье Даниэль Прюдом был истинным французом.
А еще штиблеты!
– «Есть тут один богач, уже не без брюшка», – не удержался я, но ответа не последовало. Прюдом вплотную занялся воплощением мечты в жизнь, по крайней мере, в ее гастрономической части.

Солидный человек, – не то что сброд отпетый 
Стихослагателей, чей заунывный вой 
Прюдома более допек, чем геморрой… 
И шлют вокруг лучи лощеные штиблеты. 

Даниэль, не отвлекаясь от трапезы, погрозил мне пальцем. Есть не хотелось. Я отставил тарелку в сторону, прикидывая, сейчас озадачить этого жизнелюба или подождать, пока подадут десерт. Из Касабланки уже приехало восемь человек, еще трое нашлись прямо здесь, в Эль-Джадире. Всем грозит арест и депортация, значит, надо спешить. Португальский транспорт подойдет к побережью послезавтра, катер у меня есть, а веселый сержант Анри Прево обещал обеспечить прикрытие. Можно обойтись и без господина Прюдома, но любителя восточной экзотики следовало надежно повязать, причем не словом, а делом. После переправы первого транспорта назад ему пути не будет. Конечно, он может не согласиться… Ничего, найдем аргументы!
– Кстати, Рич!
Даниэль на миг, оторвавшись от блюда, бросил быстрый взгляд в сторону зала, где на возвышении уже извивалась некая дива в полупрозрачном покрывале.
– Насчет здешних девушек ты не прав. Готов заключить пари, что какая-нибудь из них тебя обязательно зацепит – и прикует без всяких полицейских наручников. Только не говори, что все женщины – предатели. Это мудрость трусов.
Я покачал головой.
– Не надейся. Местные арабские красотки напоминают плохо прожаренную колбасу. Впрочем, если тебе не жалко денег, согласен на пари. Я спорю всегда на один франк. Какой срок?
– Месяц! – на лице Прюдома проступила довольная ухмылка. – Вот уж не знал, где доведется разбогатеть. Позовем свидетелей? А то еще откажешься, знаю я тебя.
– Свидетели обязательно будут, – решил я. – Послезавтра. Тебя устроит, если мы все это организуем на морском берегу?

Общий план
Эль-Джадира
Январь 1945 года 

В коридоре вновь было тихо, пустая гостиница спала, однако ему вдруг почудилась, что ночь позади. Где-то далеко на востоке, за холодными зимними песками, уже проступило неясное белое пятно, предвестник рассвета. Можно было взглянуть на висевшие прямо напротив входной двери большие часы в деревянном коробе, но Ричард Грай предпочел просто поверить. Скоро утро, ночь ушла.
Да, ночь ушла, а вместе с нею исчез страх. Деметриос унес его с собой, оставив взамен портфель, когда-то врученный ему на хранение. Летом 1943-го, уезжая на Корсику, Ричард Грай еще не мог точно знать, где и как завершится его путешествие. Поэтому и оставил запас, резервный контейнер, на самый-самый крайний случай. Такой, к примеру, как нынешний.
Бывший штабс-капитан, невольно улыбнувшись, вновь вспомнил полные ужаса глаза грека. Деметриос всегда пытался узнать больше, чем нужно, но на этот раз откушенный кусок застрял у него в горле. Не проглотить и не выплюнуть.
Ричард Грай невольно посочувствовал давнему знакомому – и забыл о нем. Портфель черной кожи лег на стол. Замок открывался без всякого ключа, но владелец портфеля не стал спешить. Грек, несмотря на все клятвы, наверняка сунул свой любопытный нос в кожаное нутро, но присвоить ничего не решился, иначе бы не пришел сюда, даже не дождавшись рассвета. Значит, в портфеле все на месте. Ждало – и еще подождет.
Оружие!
Кобура пахла кожей и ружейной смазкой. Ее можно было тоже не открывать. Деметриос, любитель редких настольных игр, в огнестреле разбирался ничуть не хуже. Ричарду Граю довелось убедиться в этом лично, причем не один раз. Значит, пистолет в полном порядке. Едва ли грек настолько коварен, чтобы сточить боёк или сломать автоматический рукояточный предохранитель.
Тяжелый металл с еле различимым стуком лег на столешницу. Ричард Грай прикоснулся к холодной рукояти, немного подождав, взял пистолет в руку. Он никогда не любил оружие. Относился к «железу» спокойно, как к удобной обуви – вещи совершенно необходимой и полезной. Однако сейчас бывший штабс-капитан внезапно почувствовал, что наконец-то стал самим собой, комплектным, без всякого ущерба. Давно забытое ощущение уверенности в себе и в том, что он делает, оказалось настолько сильным, что Ричард Грай заставил себя разжать пальцы и положить оружие на самый край стола. Потом! Сначала надо привыкнуть.
Сам пистолет был ничем не памятен, разве что тем, как попал в руки. Незадолго до войны Жан Марселец ввязался в чрезвычайно сомнительную историю с местными арабами. Тем понадобилось оружие, причем не дюжина украшенных чеканкой «стволов» для подарков к празднику, а достаточно солидная партия, включая пулеметы. Ричард Грай сразу же посоветовал отказаться от сделки. В лучшем случае все это богатство будет перепродано вечно враждующим племенам Сахары, но куда вероятнее иное. Арабы тоже готовятся к войне, выжидая удобный момент для восстания против слишком возомнивших о себе «афрангов». Марселец, человек легкий, решил все же рискнуть. Оружия было много в Испании, где совсем недавно закончились бои. Вывезти и выгрузить оказалось просто, но на берегу, недалеко от бухты с невеселым названием, началось настоящее сражение. Одно из сахарских племен решило перехватить груз, заплатив не золотом, а кровью.
После того, как сделку все-таки удалось завершить, убитых торжественно похоронили на городских кладбищах – католическом и мусульманском соответственно. Марселец же, умудрившийся получить две пули в предплечье, подарил другу Ричу испанскую «Астру-300». Пистолет не из самых престижных, зато простой в применении и относительно легкий. Ричард Грай пристрелял подарок и запер в сейф. В город он брал иное оружие, куда более смертоносное. Поэтому и оставил «Астру» на попечение Деметриоса, не слишком рассчитывая вновь взять ее в руки.
Теперь пригодилось…
Бывший штабс-капитан был весьма посредственным стрелком. В иной, далекой жизни он успешно «мазал» по мишеням, едва сумев отстрелять «офицерское» Упражнение № 3. Впрочем, в мире, где он жил, оружие не было предметом первой необходимости. Потом же, в серо-черном варианте Мультиверса, револьвер и пистолет стали такой же частью быта, как бритва и зубная щетка. Стрелял Родион Гравицкий, а позже и Ричард Грай, по-прежнему скверно, однако для того, чтобы попасть в человека с дюжины шагов, навыков вполне хватало. Поэтому он предпочитал оружие простое, не слишком тяжелое, удобное для «скрытого ношения». Приходилось в самую лютую жару надевать пиджак, что было, конечно, не слишком приятно, но постепенно стало привычкой.
Ладонь вновь легла на холодный металл. Прикосновение возбудило, заставив вновь ощутить привычное желание – действовать, идти вперед и добиваться своего. Нет, не оружием, не спрятанным под пиджаком «бельгийцем» Browning M1906 и не старым «наганом» в поясной кобуре. Стрелять Ричарду Граю приходилось не слишком часто, но холодный металл самим своим присутствием упрощал задачу, прокладывая прямой путь и заставляя отступать врагов. Бывший штабс-капитан усмехнулся, вспомнив, как когда-то, в давние-давние годы, сомневался, сможет ли выстрелить в человека. Не в бою, когда враги кажутся ожившими ростовыми мишенями, а чтобы лицом к лицу. Достать оружие, посмотреть прямо в глаза…
Тогда у него был «наган», самый обычный, офицерский, двойного действия. Он уже успел потратить дюжину патронов, но так ни в кого и не попал.

Крупный план
Москва
Ноябрь 1917 года 

– Девушка! Девушка, вы куда?
Даже не обернулась. Проскользнув вдоль стены к самому выходу из подворотни, попыталась шагнуть дальше, во двор, на рассыпанный и затоптанный в мокрую грязь уголь. Пули, словно только и ждали – ударили разом, кучно, выбивая из стен мокрую крошку. Девушка попятилась, оступилась, с трудом устояла на ногах.
…Два двора, побольше и поменьше, между ними – пятиэтажный доходный дом. Подворотня – и мы в подворотне. Были и ворота, от них уцелела одна створка, вторую вырвали напрочь. Мы с девушкой по разные стороны – слева она, справа я. Между нами – пять шагов и небольшая лужица…
Я прижался лицом к холодному влажному кирпичу, осторожно выглянул. Двор… Два тела лежат совсем рядом, шинель с зимней шапкой и короткое пальто при черном кепи. Чуть дальше, прямо в луже, мокнет мосинская «трехлинейка». Эти уже довоевались. Дальше еще кто-то…
Голову я успел убрать вовремя, ровно за секунду до очередного свинцового залпа. Пристрелялись! Неудивительно, бой идет с самого утра.
Краем глаза я заметил, что моя соседка вновь подбирается к выходу, прямиком под пули. Выглядела она странно, даже нелепо – черное длиннополое пальто, бархатная шапочка, похожая на укороченный тюрбан, большая матерчатая сумка на боку, а ко всему – очки-велосипед в тонкой стальной оправе. Курсистка с картины Ярошенко, зачем-то решившая погулять под пулями.
– Да стойте же вы!
Не послушалась, выглянула наружу, сделала первый шаг. Только сейчас я заметил нашитый на сумке Красный крест, не слишком яркий, с десяти шагов не разглядишь. Для тех же, кто держит подворотню под прицелом, эта девушка в неудобном пальто – всего лишь очередная мишень без лица и души.
– Дура! Убьют же!..
Река Времен несла свои воды к очередной Эвереттовой развилке. Сейчас курсистку пристрелят. Или пристрелят меня, если я тоже выскочу и толкну ее в спину.
– Падай, падай, ну!..
Упали мы вместе – прямо на рассыпанный уголь. Пулям досталась лишь моя фуражка. Я слизнул кровь с губы, попытался двинуть левой рукой, застонал.
– Может быть вывих, – деловито констатировала она, приподнимаясь и поправляя очки. – Не двигайтесь, я после погляжу.
– Голову вниз! – прошипел я. – Мы тут как два тополя на Плющихе, выбирай любого!..
– Почему на Плю…
Я мысленно посочувствовал девице: очками в уголь – такое не каждому мазохисту по душе. Стрелки же, похоже, вошли во вкус. Почему еще не убили – загадка. То ли криворукие, то ли ждут, пока встанем, чтобы наверняка.
– Ползти сможете?
Треснувшие стеклышки очков блеснули гневом.
– Я не собираюсь никуда ползти! Зачем вы меня толкнули? Там, впереди, раненые, им требуется помощь…
Резкость слов смягчалась мягкой певучестью речи. Акцент не слишком сильный, но очень характерный, не спутаешь.
– Вы что, из Эривани? – не удержался я, лихорадочно пытаясь разглядеть что-нибудь, похожее на укрытие. Спасительная подворотня сзади, всего в двух шагах, но встать нам не дадут, срежут сразу.
Очки-велосипед взглянули без всякой приязни.
– Из Тифлиса. Но я армянка, если вы это имеете в виду. А вы, значит, юнкер?
Юнкер?! Ах да, погоны с широкой белой полосой. И, само собой, шинель вкупе с улетевшей неведомо куда фуражкой.
– Форма не моя. Но я на их стороне. Если вы это имеете в виду.
Особо глазастая пуля вошла в землю под самым моим носом. Я невольно вжал голову в плечи. Наша светская беседа грозила оборваться в самое ближайшее время. Может, конечно, нам очень повезет…
Свист я расслышал слишком поздно. Впереди что-то ахнуло, плеснув черной вздыбленной землей, ударило в уши, в голову, в самое сердце. На миг мир исчез, уступая место клубящейся тьме. Затем тьма сменилась болью…
Голову я все-таки сумел приподнять. Впереди, где рвануло, клубился едкий серый дым. Дом, что стоял напротив, исчез, оставив лишь неясный темный силуэт.
Смерть ослепла…
– Бегите! – выдохнул я. – Назад, в подворотню. Быстрее, быстрее!..
Сам встать я не надеялся. Боль накатила волной, обессилела, прижав к мокрой земле, к острым черным уголькам.
– А вы не командуйте! Поднимите руку, нет, не эту, другую. Теперь хватайтесь за шею…

За спиной вновь была спасительная кирпичная твердь. Я сидел на асфальте, упираясь затылком в холодную влажную стену. Левая рука бессильно свесилась вниз, правая сжимала стеклянный пузырек, из которого несло ядреной химией.
Сумка с красным крестом стояла рядом. Ее хозяйка, став ближе к выходу, разглядывала на свет треснувшие окуляры.
– Еще вдохните, – распорядилась она, покосившись в мою сторону. – И вставайте, а то еще простуду подхватите.
Без очков девушка сразу же стала моложе и даже симпатичней. Уже не суровая курсистка, а просто живая, не убитая барышня в грязном пальто с оборванной верхней пуговицей. Густые черные волосы рассыпались по плечам, на щеке краснела царапина.
Кажется, нам действительно очень повезло.
– Спасибо, сестричка, – выдохнул я, пытаясь приподняться. – Но черт же вас понес в этот двор! Вы прямо как машина «скорой помощи». Сама режет, сама давит, сама помощь подает.
Она поморщилась, спрятала бесполезные очки.
– Думаете, это остроумно? Между прочим, из-за вас я не смогла помочь другим… Пузырек не уроните!
Встать удалось с третьей попытки. Левая рука висела плетью, голова раскалывалась, но я все же сумел сделать нужную пару шагов. Девушка, забрав источающую резкий дух скляницу, снисходительно усмехнулась.
– Вояка из вас, как погляжу… А еще против трудового народа бороться пытаетесь!
Вначале я не понял – слишком болела голова, и лишь потом дошло. Она – «красная», я, стало быть, «белый». Этих слов здесь пока еще не знают, но по сути верно. Гражданская война… Она из московской Красной гвардии. А я…

…А я – пустое дело гневаться, 
Хотел и думал рассердиться, 
Но что-то сердце нынче ленится 
И чувству в такт не хочет биться… 

Девушка взглянула недоуменно. Я улыбнулся.

С таким венцом, как на коришневых 
Войны германской фотоснимках, 
С таким лицом, что тело лишнее, 
Когда снимаются в обнимку. 

А тут не тыл, тут только госпиталь, 
Тот, полевой, где нету морфия, 
А он – живой, ты слышишь, Господи? 
Хоть ты его заждался, мертвого. 

Да, он живой, ты слышишь, Господи? 
Он выжил по недоразумению. 
Знать, писарь – в Рай, а этот в госпиталь… 
Идет германец в наступление. 
Идет германец – не качается, 
В медвежьем шлеме с песьей мордою. 
А у меня – бинты кончаются! 
И доктор пьян! 
И нету морфия… 

– «В медвежьем шлеме с песьей мордою», – негромко повторила она. – Да, это хорошо. Вы, наверно, прибыли с фронта?
Самое время сказаться героем, хвост распушить, но честность все-таки пересилила.
– Нет, не с фронта. Вы абсолютно правы, я – никакой не вояка. Попал… Приехал сюда совсем по иным делам, но любопытство одолело… Родион Гравицкий к вашим услугам!
Она кивнула, протянула руку.
– Люсик. Не удивляйтесь, это имя такое. Люсик Лисинова, если совсем точно, то Лисинян. Вежливость мы соблюли, а теперь мне надо спешить, там, во дворе, могут быть раненые. А вы, Родион, как очухаетесь, идите обратно, через маленький двор, и сдавайтесь в плен. Только не забудьте руки поднять, а то наши товарищи с утра очень злые.
Все стало на свои места. Я расстегнул кобуру, положил ладонь на холодную рукоять револьвера.
– Вы – Лисинова, секретарь Военно-Революционного комитета Замоскворечья. В большевистской партии с 1916 года. А еще – связная Центрального штаба Красной гвардии Москвы.
Ее губы дрогнули, но я поднял руку.
– Погодите! Сегодня 1 ноября 1917 года по Юлианскому календарю. Там, где стреляют, Остоженка. Номер дома, насколько я помню, 12. Правильно?
– Правильно! – резко бросила она. – А вы, Родион, видать, из бывших жандармов? Странно, по виду больше на гимназиста-недоучку похожи.
Да, внешность бывает обманчивой, как и возраст. Я для нее – противный юнец с револьвером на поясе. Она – горстка старого праха у Кремлевской стены и несколько строчек в Большой Советской энциклопедии. Река Времен, ударив о невидимую преграду, замедлила вечное течение свое. Эта неприятная девушка в стальных очках уже должна была погибнуть – именно там, в большом грязном дворе на Остоженке, 12. Но преграда преодолима. Стоит мне отпустить связную Центрального штаба, все случится именно так, разве что с опозданием в несколько минут. Время обладает необыкновенной упругостью, оно упрямо и почти всегда возвращается в свое извечное русло. Предки, не изучавшие квантовую физику, говорили просто и точно: «От судьбы не уйдешь».
– От судьбы не уйдешь, – повторил я вслух, доставая «наган». – Люсик, я не стану в вас целиться, но, пожалуйста, стойте на месте.
Увидев оружие, девушка отступила на шаг, к самой кирпичной стене. Близорукие глаза словно потускнели, еле заметно шевельнулись губы:
– Убьете?
– Никого не хочу убивать! – озлился я. – Никого, даже распоследнюю сволочь! Я еще ни разу в жизни по человеку не стрелял. Вы что, не поняли? Вас сейчас убьют другие – там, во дворе. Причем не по классовой злобе, а просто за компанию. Когда бой идет уже несколько часов, никто не смотрит, есть у человека сумка с красным крестом или нет.
– Не хотите убивать? – внезапно улыбнулась она. – Тогда… «И доктор пьян! И нету морфия… «Тогда я пойду.
– Едва ли, – я поднял револьвер. – Нехорошо угрожать девушке, которой только что читал стихи, но вы не оставили мне выбора.
Я был не первый, кто пытался не пустить товарища Лисинову под пули. Насколько я помню, ее чуть ли не под локти удерживали. Но секретарь Замоскворецкого ВРК была упряма, словно само Время.
Сзади, со стороны маленького двора, куда мне предлагали идти сдаваться, послышались громкие голоса. Следовало торопиться, «товарищи» могли нагрянуть в любую секунду. Пока мне везло. Отсюда они уже атаковали, но, получив отпор, попытались обойти дом на Остоженке со стороны улицы. Поэтому в подворотне пока что тихо. Но идти все равно некуда, впереди – «дружеский огонь», позади – плен. Можно сорвать погоны и выбросить оружие, но вид у меня не слишком пролетарский. Стенок здесь много, и все – кирпичные.
Целиться в товарища Лисинову я все же не стал. Взял чуть выше, на ладонь от черных волос. Если что, осыплет кирпичной крошкой. Секунды текли из ниоткуда в никуда, мы стояли в двух шагах друг от друга, зажатый в руке «наган» потяжелел, словно налившись свинцом.
– Родион, это глупо, – наконец, заметила она. – Если вас заметят наши, то могут просто пристрелить на месте. И вообще, это очень странный способ спасать человеческую жизнь.
Спорить не приходилось, но иного варианта у меня не было. Впрочем, можно и попытаться.
– Люсик! Позавчера вы написали письмо матери. Тогда была ночь, шел снег, и вы об этом упомянули…
Близорукие глаза изумленно моргнули. Девушка подалась вперед, но я покачал головой.
– Не спешите, дослушайте сперва. Вы написали, что ночью может быть бой, но пообещали остаться в здании Совета или в лазарете. В «летучие отряды» решили не идти. Нет, вы написали иначе, «не поступать». Не удивляйтесь, у меня профессиональная память на тексты, поэтому и запомнил номер дома. А еще помню, что в вашу честь назовут несколько улиц, точнее, улицу и три переулка…
Теперь я специально сделал паузу, ожидая вопроса, но девушка молчала. В покинутом нами дворе вновь начали стрелять, там кричали, звали на помощь, но звуки боя, ставшие привычными за последние дни, внезапно сделались тише, затем и вовсе умолкли, и я словно воочию услышал мерный рокот обступивших нас вод великой Реки. Нет, ничего не изменилось. Даже если я сейчас не пущу Люсик под пули, течение захлестнет ее вечером, ночью, завтра утром. Бои будут длиться еще несколько дней, и Время все равно возьмет свое. Поднялись воды до самой души, и не человеческому слову преодолеть их.
– А может, вы и правы, – вздохнул я, пряча оружие. – Лучше уж сейчас, чем в 1937-м где-нибудь в Кармурлаге. Извините, Люсик! Если хватит ума, то выполните обещание и не лезьте под пули. Несколько ближайших дней будут для вас очень опасны.
Она спокойно кивнула.
– Учту, Родион. Напугать вы меня не смогли, но, скажем так, очень удивили. Не знаю, что и думать. Для ангела-хранителя вы слишком молоды, а для посланца Смерти – слишком симпатичны. С точки зрения же материализма все это мистика и игра воображения. Ну, вы оставайтесь, а я, пожалуй, рискну. Я не самоубийца, но там, во дворе, двое раненых…
Воды Реки уносили ее, мерный торжествующий плеск стал походить на хохот, а я, бессильный и проигравший, стоял на покрытом грязью берегу. Иначе и быть не может, словом Историю не остановить.
– Нет, Люсик, вы никуда не пойдете!
Я выстрелил…
Она упала сразу. Пуля вошла чуть ниже колена, именно туда, куда я прицелился. Промахнуться с двух метров мудрено. Оставалось подтащить раненую ближе к стене, положить ей под руку сумку с красным крестом и позвать на помощь.
Воды Реки с негромким плеском расступились, освобождая путь. Поток вздыбился, ударил в берега, сомкнулся за спиной.
Оборачиваться я не стал.

Общий план
Эль-Джадира
Январь 1945 года 

Спрятав пистолет в кобуру, он взял рюмку, плеснул коньяку. Прополоскал рот, выпил, налил еще. Голова оставалось ясной, лишь в ушах зазвонили легкие хрустальные колокольцы. Следовало поспать, хотя бы пару часов, но Ричард Грай, когда-то бывший Родионом Гравицким, не спешил прощаться с уходящей ночью. Он все-таки прорвался. Воды Реки, обернувшиеся бескрайним черным океаном, оказались нежданно милостивыми. Может, на чашку его весов легла пуля из старого «нагана», сдвинувшая-таки Историю с единственно верной дороги.
Год назад Люсик Лисинова была жива и здорова. «Известия» напечатали отрывок из ее воспоминаний об октябрьских боях в Москве. Слог был скучен, сюжет же строго следовал рамкам «Краткого курса». Эпизод на Остоженке тоже нашел свое законное место. Старая большевичка поведала читателям о том, как спасенный ею из-под огня юнкер сперва угрожал оружием, требуя отречения от великих идей Ленина-Сталина, а затем выстрелил в упор. Пулю извлекли, рану залечили, но с тех пор Люсик Артемьевна не расстается с тростью. Все было ожидаемо и правильно, если бы не одна фраза. «Я не сержусь на этого молодого человека, – писала бывший секретарь Замоскворецкого ВРК. – Мне кажется, в ту минуту ему было страшнее, чем мне».
Прочитав статью, Ричард Грай впервые за много лет пожалел, что под рукой нет компьютера с прямым выходом в Сеть. В ноябре 1917-го он, сам того не желая, поставил опыт in anima vili на живом теле Истории. Пуля из «нагана» образовала классическую «склейку» – изменение, затронувшее этот мир, но способное повлиять и на остальные ответвления Мультиверса. В реальности, где он мог включить компьютер, Люсик погибла 1 ноября 1917 года. Этот факт никуда не денется, но еле различимые трещины все равно расколют неизменную твердь бытия. Кто-то упомянет в мемуарах, как навещал раненую в Первой Градской больнице, ее имя промелькнет в случайном документе середины 1930-х, в провинциальном архиве обнаружится тот самый номер «Известий». Дотошные комментаторы отметят ошибки и нелепости, сумев их вполне правдоподобно объяснить. Но может случиться и так, что этот маленький камешек вызовет целую лавину. Трещины разойдутся вглубь и вширь, меняя привычное пространство, начнется «стягивание», коллапс…
Ричард Грай отогнал от себя чужие мысли из чужого мира. Его нынешняя Реальность конкретна и проста. Тихая гостиница, портфель на столе, полупустая рюмка, близкий зимний рассвет…
Он достал из портфеля два небольших свертка, каждый размером с ладонь. Развернул бумагу, пересчитал вприглядку. Франки отдельно, отдельно – американские доллары. Не слишком много, но на несколько месяцев должно хватить. Пройдоха Деметриос наверняка брал свертки в руку, прощупывал, может, даже тыкался носом. Но развернуть так и не решился. В серо-черном мире к деньгам, своим и чужим, относятся слишком серьезно, раскрашенные бумажки с мертвым президентами вполне заменяют столь редкие здесь высокие идеи. Спорить с этим трудно, да и незачем. Никакие идеи, никакие идеалы не позволят, скажем, купить танк. А без танка идеи не слишком убедительны.
Тонкая картонная папка, короткий карандашный росчерк: «№ 7. 1943 год, июль». Бывший штабс-капитан улыбнулся, развязал тесемки…
Есть! Вчетверо сложенный номер «Красной Звезды». Газета прошла через несколько рук, сверху, над заголовком, чернильная надпись. Английский ли, немецкий – не разберешь.
То, что он искал, было на третьей странице. Две фотографии, нужная – верхняя.
…Сельская улица, несколько усталых женщин, кто-то уже успел принести цветы. Село только что освободили, радость и слезы – впереди. А вот и танк с открытым люком, откуда выглядывает кто-то веселый в шлемофоне. Остальные сидят на броне, тот, который слева, машет рукой фотографу. И белая надпись на башне, буквы неровные, первые выше, остальные словно пригнулись.
«Касабланка».
Ричард Грай, личный представитель генерала Жиро, получил газету перед самым отъездом на Корсику и счел ее доброй приметой. Когда после короткого боя был взят Аяччо, он представил, что «Касабланка» стоит прямо у старого особняка, где родился будущий Император. Веселый танкист в шлемофоне выглядывает из люка, остальные разместились на броне…
Газета вновь исчезла в папке. Подумав немного, бывший штабс-капитан извлек из портфеля все остальное – такие же папки, но только заметно толще. На каждой – номер и дата, тесемки завязаны бантиком. Полный порядок! Уезжая, он безжалостно перешерстил накопившийся за несколько лет архив. Камин горел всю ночь. В папках – небольшой остаток.
Человек протер ладонью глаза, решив, что все прочее можно отложить на завтра. Разве что открыть еще одну папку, самую толстую, помеченную «№ 1». Но перед этим раздеться, пододвинуть ближе настольную лампу.
…Успокоиться, несколько раз глубоко вздохнуть.
В папке с номером «1» лежали гравюры, черно-белые, на плотном картоне. Поверх каждой – тонкая папиросная бумага. Рука ухватила первую попавшуюся, из самой середины. Легкий шелест… Рисунок…
Об этих гравюрах Ричард Грай вспомнил еще на палубе «Текоры», глядя на черное холодное море. Тогда о них думалось с легким отвращением. Он и так спит, не имея сил проснуться. Сон во сне – это уже чересчур. Но теперь картонные листы внезапно представились маленькими занавешенными окошками, ведущими в недоступный Мультиверс, бесконечную ветвящуюся Вселенную. Конечно, за тонкой папиросной бумагой нет ничего, кроме аккуратных черных линий. Но если посмотреть на них перед сном – внимательно, не отводя взгляд, стараясь дышать как можно тише…
…Руины башни на холме, высокие деревья у подножия. Чуть дальше река, лодки, небольшой мостик. За рекой густая стена леса, подступившая к самой воде.
Облака – легкие, еле различимые.
Песня? Значит, сон уже где-то рядом. Интересно, получится ли?

Крупный план
Эль-Джадира
Январь 1945 года 
Сон

Подбежать к дереву, подпрыгнуть, ухватиться за нижнюю ветку. Подтянуться.
Есть!
Теперь животом прямо на черную старую кору, приподняться на руках. Куда лицом? Замок налево, направо река… Налево!
Готово. Оседлал!
Достать папиросы… Стоп! Какие папиросы, я же не курю! Курит скучный пожилой дядька, который наконец-то догадался поглядеть на картинку. А когда тебе… Пятнадцать? Шестнадцать? Самое время вспомнить, что курить вредно. И зачем? Воздух и без того вкусный, никакой коньяк не нужен. В обычном сне на воздух внимание не обращаешь, не до того. Там всегда проблемы, а главное, сам себе не хозяин. Сплошное подсознание, никакого удовольствия.
То ли дело здесь. Здорово!
Вот она, башня! Темный старый камень, обломки зубцов на вершине, пустые темные окна. Похожа на… Ни на что не похожа, на все башни-руины сразу и не на одну конкретно. Придумали – и нарисовали.
Наблюдение номер раз: сработало, причем почти сразу. И даже коньяк не помешал, хотя в дальнейшем следует избегать. Это, стало быть, два. И три… Контроль полный, вполне себя осознаю, в общем, классический «сонный» файл, только не компьютерный jpg, а гравюра на картоне. О таких раньше приходилось только читать, потому как стоили дорого, а продавались лишь в одном интернет-магазине, причем без всякой гарантии доставки.
А что за холмом? Скорее всего, ничего, одна видимость. Пространство в таких файлах невелико, оно и не требуется. Побегать, на травке поваляться, в речку прыгнуть… Хороший сон – хороший день. Именно такой был когда-то слоган, его чуть ли не сам Джимми-Джон придумал…
Выше! Вот и веточка в самый раз. Подтянуться… На грудь, на живот…
Сели!
За холмом село. Или городок, дома во всяком случае кирпичные и чуть ли не в два этажа. Надеюсь, мой дядька не забудет и завтра посмотреть на гравюру, тогда можно и прогуляться, местную архитектуру изучить. Если это просто видимость, задник на сцене, то что-то станет обязательно мешать. Забавные они, «сонные» файлы, простые до невозможности. Поэтому, наверно, и не пошли, так сказать, в народ. Вот «машина снов» размером с плазменный телевизор, это да, внушает. Японцы придумали, фирма вроде бы «Takara». Может, и сейчас выпускают, улучшенного качества, со стереозвуком и генератором запахов. А зачем? А для солидности. Как говорится, «візьмешь в руки, маєшь вещь».
Подъем-переворот… Поглядели вперед, теперь назад посмотрим. Что там с рекой? Скучная она какая-то, серая, зато вода наверняка теплая – для удобства клиента. На одном сайте была статья про файлы Джимми-Джона, самые-самые первые. Чуть ли не самый популярный – «Сон рыболова». В нескольких вариантах: речка в Южной Германии, катер в Карибском море и еще чего-то индийское, в предгорьях Гималаев. Файлики эти тогда бесплатно раздавали, рекламы ради.
Мост… А ничего, солидный, каменный, вон, даже домик на нем пристроился. Если это не просто «задник», то кто-то над гравюрой крепко поработал. Вручную такое ваять – адский труд. Или все проще. У кого-то в этом ретро-мире имеется компьютер со всеми причиндалами, что анахронично, зато очень полезно.
И черт понес моего дядьку в этот замшелый угол! Мне бы сейчас компьютер точно не помешал. Только, конечно, не во сне. Сесть – да основательно поработать, благо есть над чем. Одно дело, случайные «склейки», отзвуки происходившего неизвестно где, совсем другое – сознательные изменения в четко прописанном «ответвлении». Подобного материала еще ни у кого не было, практическая эвереттика таковой пока лишь именуется. Просыпайся, садись и работай!
Эге, как все тускло стало! Нельзя, нельзя думать о работе, когда спишь, «картинка» просто исчезнет, а там и проснуться можно. Только не дома, а невесть где, в городе, которого ни на одной карте не найдешь. Название арабское… Эль-Джадира? Нет никакой Эль-Джадиры! Как это у Набокова? «Александр Иванович, Александр Иванович! Но никакого Александра Ивановича не было».
Ладно, вниз. Положено отдыхать, этим и займемся. Прыгаем!
Ай!
Кстати, если бы не сон, ногу бы точно подвернул. Хоть и травка, и землица мягкая…
– Buon giorno, giovane signore! 
Ага, аборигены. Кому тут положено сниться? Личности в таких файлах-снах простые, на пару фраз каждая.
Та-а-ак…
И вам здравствовать, девушка. Судя по виду и голосу, аборигенше и шестнадцати нет, недаром Набоков вспомнился. Как правильнее ответить? «Здравствуй, милая красотка! Из какого ты села?» А если на языке Данте?
– Ciao, bella ragazza! Da quello che si sedette?
– Oh, giovanotto! Tu sei cosí divertente!..
Итак, у нас тут Италия, причем, если судить по этой пастушке, весьма патриархальная. Деревянные туфли, чепец, вместо платья – домотканая роба с деревянными же пуговицами. Зато щечки румяные, глазки веселые… Кстати, а на мне что надето? Рубашка белая, испачканная, на груди нечто кружевное, тоже в грязи. Барство, однако… Штаны короткие, чулки… Чулки?! Это кто же так одевается? А обуви нет, так в чулках и стою. И она стоит, убегать не собирается. А с чего пастушке убегать-то? Встретила «giovane signore» пубертатного возраста, самое время пококетничать.
– Oh, signore. Hai dimenticato. Ho bisogno di voi per mostrarvi … Seguimi!
А это уже полный «нихт ферштейн». Но то, что пальчиком розовым манит, вполне понятно. Интересно, куда? Прямо на местный сеновал? А если появятся папа-пастух под ручку с папой-сеньором? «Две собачки впереди, два лакея позади…»
– Seguimi, signore! Seguimi!..
Уже не улыбается, того и гляди, слезами зальется. Это потому что я, несознательный, программу нарушаю. Если зовут, следует идти. Ладно, где мои ботинки? Ага, здесь, под самым деревом, но не ботинки, а туфли, причем с пряжками и… И ни левой, ни правой, одинаковы.
– Ну, пошли! Venire!..
Вот! Сразу повеселела, за руку взяла. Значит, идти нам налево, где деревья. Ничего там, вроде, и нет – поле и склон до самой реки. Впрочем, туда я особо не глядел, все больше реку с мостом рассматривал.
А в целом примитивненько. В годы давние у меня куда как интереснее картинки получались. Такая, как эта – с башней и пастушками, пишется и рисуется за один вечер. А если посидеть дня три, то можно изваять целый «сонный» мир. Маленький, конечно, не мир – мирок, зато не слишком предсказуемый. Эта «лолитка», скажем, могла бы стать вполне самостоятельной персоной, с целым набором реакций…
– Oh, giovanotto! Perché sei cosí triste? Che ne pensi?
В чем дело? Опять программу нарушаю? Вероятно, да. Идем рядышком, тропинка пустая, солнышко светит, птички голос подают. А я неизвестно о чем думаю, вместо того, чтобы спутницей искушаться. Я ведь барин, а она пейзанка. Сентиментализм на марше.

Ты сейчас стоишь в лаптишках, 
Завтра будешь в башмачках, 
Ты сейчас стоишь мужичка, 
Завтра станешь госпожа. 

– Oh, che cosa siete, giovanotto? Che cosa и questa canzone?
Остановилась, глазенками черными моргает. Не на том языке барин петь изволит. Сбой в программе! Вот если я ее сейчас за щечку румяную ущипну… Нет, воздержусь, иначе мы никуда не попадем. Проснусь – и ничего не узнаю.
– Venire!..
Ага! Недалеко идти пришлось. Что-то серое, с колоннами у входа… Крест! Никак прямо под венец? Смотрим… Церквушка очень древняя, бывшая базилика, перестроенная много раз. А это что? Трещины в камне, след от землетрясения, не иначе. И такое видеть приходилось, скажем, в Херсонесе. Тот, кто сие рисовал, большой молодец. Реалистично! Хотя о чем это я? Церковь такой, с колоннами и трещинами, я сам и увидел. Рисунок лишь основа, все остальное – мое персональное воображение.
А что это с пастушкой? Крест творит? И мы сотворим, пусть и по православному. Удивляйтесь, если хотите.
– И lí, signorino!..
Понял! Мне туда, а ей… А ей не туда, значит, еще не под венец. Дверь приоткрыта, ступенек всего шесть. Вторая… четвертая, пятая…
– Добрый день! Buon giorno!..
День добрый, а отвечать некому, эха – и того нет. Церквушка, считай, пустая, даже алтарь куда-то делся. А что в наличии? Скамья деревянная у входа – раз, книга в красном переплете на помянутой скамье – два, перо и чернильница – три и четыре… Кажется, начинаю понимать.
Книгу открываем. Смотрим… Есть!
«Please answer the following questions» . Вот это другое дело, подходим к самой сути. Что первое? «Language of communication» . Украинский, что ли, заказать? Ладно, пусть будет общепонятный. Пишем… Кляксу бы не посадить!.. «Mode: active or gentle» . Не надо «gentle», не сахарные. «Name and surname of Jimmy-Johns»  Ого, какие вопросы интересные! Ладно, пишем: Джеймс Грант Третий и Джоанна Килмор, не родственники и не однофамильцы. Что на закуску? «What is Crystal Mensky?»  Вот это да!
…Стены в трещинах, осколки витража в левом окне, в том, что справа, и того нет. Мраморная доска над самым полом, полустертые буквы в три ряда, над ними крест… Ничего себе церквушка! Кто же здесь притаился? В славные времена Джеймса Гранта и Джоанны Килмор таких вопросиков не задавали. Ладно, как там статья называлась? «Квантовая механика: новые эксперименты, новые приложения и новые формулировки старых вопросов». А если по-английски?
«Quantum mechanics: new experiments…»
Ставим точку, на чернила дуем. Закрываем!..
– Здравствуйте, коллега! Надеюсь, этот простенький сон вам понравится…
Предупреждать надо! Вот он, мастер вопросов, прямо на скамье. Белая риза, капюшон до самого носа, ни лица, ни рук, один палец из рукава выглядывает… Ну, так не интересно!
– …К сожалению, наш разговор будет несколько односторонним. Я – всего лишь запись. Ваши ответы позволили определить, так сказать, нужный уровень общения. Значит, объяснять вам ничего не требуется, просто отдыхайте. Когда я все это придумывал, то представлял себе итальянскую глушь времен Ринальдо Ринальдини. Кстати, разбойники тут есть, но не очень кровожадные…
Легкий смешок. Кажется, он не слишком молод, этот таинственный монах.
– Обычно на этом месте я прощаюсь. Но вы знаете, кто такой Грант Третий. И вы читали Менского… Значит, коллега, мы оба гости в данном ответвлении Мультиверса. Как вы, вероятно, убедились, мир этот не очень обычен. Принимайте его таким, какой он есть, но все-таки соблюдайте разумную осторожность. Об остальном пока позвольте умолчать. Хотите подробностей – загляните в книгу. Третья страница…
Спросить бы его… Да как спросишь? Палец – и тот полупрозрачный. Вполне себе призрак, пугало для здешних пейзанок.
– И еще. Не спешите, коллега, в этом мире умирать. Сначала найдите меня. Ну, всего наилучшего!..
Порадовал, называется… Порадовал – и сгинул. И что прикажете делать? Какая там страница? Третья? Ага, уже на русском, язык, стало быть, инсталлирован. «Французское Марокко, город Эль-Джадира, улица…» Что-то знакомое! То есть, не что-то – очень даже знакомое. Жаль, картинка слишком простая, прямой контакт невозможен. Для такого дела требуется особый файл, связной… Если, конечно, у этого призрака вообще есть желание общаться.
Ну что, пора? А то проснусь – и ничего не увижу. Интересно, девица все еще там? Должна быть, она здесь вроде экскурсовода. Ходячая инструкция в деревянных башмачках.

– Ой, молодой господин! Молодой господин! Вы помолились нашему Святому? Вы должны были обязательно вознести молитву, мне голос свыше был…
Да, с языком уже все в порядке. С пастушкой тоже – улыбается, глазками моргает. Луна-парк начинает программу. Для самых нетерпеливых первый номер уже на сцене. А если чуть глубже копнуть?
– Помолился. С большим успехом… Слушай, а чего ты ко мне пристала? Сидел на дереве, не трогал никого. У тебя дел других нет?
Сейчас плакать начнет… Уже плачет. Может, зря я так? Пастушка все-таки не компьютерный персонаж, а творение живое. Существует, чувствует, мыслит… Слезы льет.
– Я чем-то обидела молодого господина? Думала… Думала, молодой господин будет мне рад. Мы обычно встречаемся с молодым господином под деревом, я отпросилась у отца, пришла…
А имен-то и нет! Вероятно, можно выбрать любое, по вкусу. Вредный я человек, вместо того, чтобы кататься на карусели, начинаю разбирать механизм. Но если я не просто любитель поспать, а «коллега»…
– Ну-ка пойдем…
Церковь лучше оставить за деревьями, до реки далеко… А вот сюда можно. Холмик, кусты, лужок, какие-то серые камни… И никого. Как там пейзанка, не отстала? Не отстала, рядом бежит.
– Ой, молодой господин, вы идете так быстро…
– Уже пришел. Сядем! Да, прямо на траву.
Штаны я точно испачкаю, но это издержки производства, как и ее платье. Ничего, к следующему моему визиту отстирает. А вот тянуться ко мне не надо. Дистанция!
– Я спрашиваю, ты отвечаешь. Это будет как игра. Согласна?
– Да, молодой…
Горят глазенки!.. Если бы я работал над этой гравюрой, сценарий был бы прост. Юная пара, охи-вздохи, суровые родители, побег, само собой, разбойники.
– Разбойников в деревне давно видели?
Самое время испугаться и перейти на шепот. «Ой, не говорите о них!»
– Ой, не говорите о них, молодой господин! К нам не заходили, но в соседней деревне были, как раз три дня назад. Пограбили как есть всё! Тем, у кого дом побогаче, пятки огнем жгли, золота требовали. А девушек, каких поймали… Молодой господин, мне страшно, можно я ближе сяду? Если молодой господин меня обнимет, я сразу стану храбрее.
Ладно, пусть становится храбрее, пусть даже в ухо сопит.
– А танцевать ты умеешь?
Ого, прыгучая какая! Уже в полной боевой – руки вверх, подбородочек вздернут. Хороша пейзаночка, прямо как с картины! Стоп… А откуда же она еще?
– Что господин желает? Павану, которую знатные господа предпочитают? Или сальтареллу? Ее на карнавалах любят, она быстрая, пляшешь – себя забываешь. Я могу и тарантеллу, но ее сразу не станцуешь, трудная, все силы вытягивает.
Неплохая намечается культурная программа! На будущее надо учесть.
– Молодец! Я подумаю и скажу. А теперь – сказку. Страшную. Очень страшную! Можешь стоя, можешь сидя.
– Сказку… Зачем молодому господину страшная сказка? Солнце светит, мир Божий радуется, не нужен нам страх!
Красивые у нее глаза! Девчонка совсем, а смотрит по-взрослому, словно догадывается о чем-то. Или… Или что-то знает. Творение – всегда отсвет Творца.
– Во-первых, садись. Вот так, можно и ближе. Теперь я обниму тебя для храбрости…
«Во-вторых» ей, кажется, и не требуется. Снова сопит. Ничего, сейчас подбодрим.
– Страх надо страхом вышибать, вроде как клин клином. Ты разбойников боишься…
– Ой…
Ого, видать, и вправду боится, даже щеки цвет потеряли! Пуганые они тут. Странно, разбойники, вроде, не шибко кровожадные.
– А ты страшную сказку вспомни. Вот одно другим и перешибем.
Задумалась, брови свела… Интересно, что я надеюсь услышать? Во сне обычно общаешься сам с собой, симпатичные пейзаночки – просто спарринг-партнерши.
– Ну… Есть сказка про волка, который перекидываться умел. В человека, в смысле. И однажды пошел он на ярмарку…
Вот тебе и «сам с собой». Даже не слышал про такое. Но, может, читал когда-то и просто забыл?
– Очень страшно. Давай еще.
– Еще? Еще про девушку, которая любила белок. А злой лесной колдун решил заманить ее в самую чащу и сам белкой притворился… Но я еще страшнее знаю. Про человека, которому нельзя было умирать, но он умер… Ай!..
Главное, чтобы не убежала. За плечи держим, в глаза смотрим. И мягко, мягко, мягенько…
– Шею сдавил? Извини, это мне очень страшно стало. По-моему, подходящая сказка. Рассказывай!
– А… А молодой господин меня не выдаст? Это взрослая сказка, ее детям знать нельзя. А я еще маленькая!..
Ничего себе «маленькая»! Губами так и тянется… Э-э, нет, сладкое на потом. Все верно, во сне общаешься прежде всего с самим собой. Но это не обычный сон, здесь не только я хозяин. А может, не столько.
– Ну-у-у… Ладно, расскажу. Только пусть молодой господин меня крепче обнимет, а то сказка очень уж жуткая. Бабушка рассказывала, но не мне, а соседке, которая со священником не ладит. Тот человек тоже… Ой, лучше с самого начала. У одного крестьянина была плохая земля. Камни, песок, не росло ничего, прямо хоть пропадай. Что делать? Пошел он к сельскому колдуну, тот и посоветовал. Отправляйся, мол, если смелый, за горы, реку большую переплыви. Дальше, за холмами, стоит замок старого герцога. Герцог этот и добрый, и злой. Добрый потому, что землю дает и очень малый оброк требует. А земля там очень хорошая, быстро разбогатеть можно. Но за это старый герцог полную власть над человеком забирает. Не только над жизнью, но и над смертью. Захочет – ни в рай, ни в ад не пустит, а отправит в свою темницу – на остров, который между Жизнью и Смертью. К тому острову только один корабль ходит…
Кажется, зря я это затеял. Небо потемнело, ветер невесть откуда задул. И девушка куда-то пропала. Голос еще слышу, а под рукой что-то холодное. Не плоть живая – мертвое железо. Мокрый металл на пустой палубе.
– Того корабля все страшатся. Когда он в порт заходит, люди прячутся, лишний раз боятся увидеть. А что в темнице у герцога, никто не ведает. Говорят, хуже, чем в аду. Потому как человек сам себя пытает, пока в тень не превратится…
Вот и голоса нет. Ветер… Задувает прямо в лицо, не дает дышать, холодом сводит губы. Очень знакомый ветер – харматан, сахарский северо-восточник. Над песками он горячий, даже знойный, несмотря на зиму, но здесь, над океаном, быстро теряет тепло, превращаясь в ледяной атлантический норд-ост…

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

– Сначала до главной площади, – велел он шоферу, – потом к цитадели и направо, к арабскому рынку, где магазины.
Таксист, покладисто кивнув, тронул авто с места. Набрав скорость, пристроился в хвост идущему впереди армейскому грузовику, затем бросил быстрый взгляд в зеркальце заднего вида.
– Мсье, вы часом не из Америки? В смысле, из Штатов?
Ричард Грай невольно улыбнулся. Много лет назад, когда он впервые ехал по этому городу в такси, шофер задал ему именно этот вопрос.
– Не из Штатов. Неужели у меня акцент североамериканский?
Коротко стриженый затылок водителя дрогнул. Кажется, он тоже улыбнулся.
– Акцент! У этих янки, мсье, акцент бывает какой угодно, хоть русский, хоть китайский. У них там сейчас Вавилон, кто только не приезжает. Я это к тому, мсье, что если у вас чего на продажу имеется, я могу адресок подсказать. И цену хорошую дадут, и не обманут.
Американцев в городе было действительно много. Не то чтобы на каждом шагу, но машины с белыми звездами встречались часто, да и на тротуарах хватало рослых парней в знакомой форме. Наверняка имелись и те, что в штатском, недаром водитель проявил интерес.
– Про магазины, что у рынка, вы, мсье, в путеводителе прочитали? Так это прежде было, до войны. Сейчас все закрыто, а что не закрыто, то арабы перекупили. Ничего там приличного, я вам скажу, и нет. Но воля ваша, надо будет, повернем.
Отвечать Ричард Грай не стал, лишь кивнул молча. Город за окном таксомотора не слишком изменился. Когда бывший штабс-капитан уезжал, американцев в нем было еще больше. Касабланка не справлялась с огромным военным грузопотоком, и часть кораблей янки стали направлять в здешний порт. Обратно везли беженцев. Американские власти, внезапно подобрев, предложили всем желающим покинуть негостеприимный Старый Свет. Многие, хлебнув лиха в родной Европе, прельстились, и Эль-Джадира начала быстро пустеть. Тогда Ричард Грай и продал аптеку. Доходы оставались высокими, но перспектива была слишком очевидной. Жан Марселец это тоже понял и засобирался в дальний путь. Его прельщали Североамериканские Штаты, но для начала следовало, как он выражался, ликвидировать дела. Вышло иначе. Дела остались, пропал сам Марселец.
– Площадь Перемирия, – напомнил шофер. – Вы интересовались, мсье. Остановимся?
– Нет, не стоит.
Место ничуть не изменилось: монумент-пилон посередине, особняки с коринфскими колоннами, трехэтажное здание мэрии, французский триколор на высоком стальном шесте. Главную площадь разбили с размахом, желая превзойти не только ближних соседей в Касабланке, но и далекую Европу. В результате получился огромный заасфальтированный пустырь. В какой-то мере это было символично – Эль-Джадира так и не сложилась в единый город, оставшись конгломератом отдельных районов. Порт, горка, где живут отставники, скучный официальный центр, мрачная цитадель и, конечно, арабские кварталы. Их обитатели жили врозь, даже война никого не сблизила. Разве что беженцев не любили одинаково – и дружно, в единый голос, ругали парижские власти, ничего не понимавшие в здешних проблемах.
Бывший штабс-капитан так и не полюбил этот город.
– Цитадель, мсье. Можем свернуть к воротам.
– Нет, направо.
В поездке по городу не было особой необходимости. Имелись дела поважней, но Ричард Грай все же решил потратить впустую пару часов, просто так, без всякого смысла. Город за окном таксомотора был слишком знаком, и эта обыденность успокаивала, возвращая в привычный серо-черный мир.
…Ничего особенного не случилось, он уезжал по делам и вернулся. Накопились новые заботы, в них следует разобраться. Всё как прежде, всё как обычно.
Была еще причина, но бывший штабс-капитан не спешил в этом признаваться даже самому себе. Сначала пусть такси проедет вдоль полуразрушенной стены, построенной в давние годы португальцами, минует башню с давно рухнувшими зубцами и повернет на знакомую широкую улицу. В конце прошлого века здесь решили построить торговый центр. Два десятка магазинов, в основном филиалы известных парижских фирм, открыли сразу. Пускали также иностранцев – испанцев, португальцев, даже немцев, надеясь побыстрее оживить торговлю. Манекены в модных платьях глядели пустыми глазами сквозь стекла витрин, по вечерам вывески загорались желтым электрическим огнем… Кое-что из этой роскоши Ричард Грай успел застать, но уже на излете. Покупателей на подобные товары в маленькой Эль-Джадире оказалось не слишком много. Немцев закрыли и конфисковали с началом Великой войны, испанская и португальская мелюзга предпочла уйти сама. Крупные парижские фирмы, торговавшие больше из престижа, уходить не спешили, но Депрессия конца 1920-х добила даже их. В пустые помещения бутиков стали вселяться местные торговцы, огромные пространства дробились на мелкие, неуютные закутки, где торговали уже не престижными новинками, а чем попало. Арабов еще не пускали, их час пришел только теперь.
– Остановите здесь, пожалуйста. Я выйду. Это ненадолго.
Ричард Грай хлопнул дверцей, достал купленные утром папиросы – привычную испанскую «Фортуну», и тут же пожалел, что затеял эту поездку. Что он думал увидеть? Магазин закрылся еще до его отъезда, в помещение вселили паршивую грязную закусочную. Вот она, «Quatre saison», никуда не делась.
Негромко щелкнула зажигалка, взятая из кожаного портфеля – IMCO, старая, еще с прошлой войны. Таких у него было три, эта – последняя.

Затемнение
Эль-Джадира
Июнь 1942 года 

– Дядя Рич, а что ты здесь покупаешь?
– Ты же видишь – гравюры. Офорты, неплохая работа, кстати. Здесь и книги есть…
– Гравюры так себе, подражание немецким романтикам. Старье! И никакие это не офорты, а «сухая игла». Кто из нас в школе искусств учился? Рисунок наносят прямо на металл, берут медную доску и процарапывают на ней штрихи. Кстати, они, гравюры эти, очень дорогие.
– Да, не слишком дешевые… А что в этой технике особенного?
– Экзаменуешь, дядя Рич? Учти, с тебя мороженое, и не такое, как ты обычно покупаешь, а какое скажу. Это же сколько вспоминать надо! Ну… Сейчас!..
– Ущипнуть, чтобы быстрее вспомнила?
– Сам себя щипай, если нравится. Значит так… Травление не применяется. Знаешь, что это такое?
– Знаю.
– Какой ты, дядя Рич, умный! А шабер и гладилка? Вот их и применяют. И еще иглы, конечно, только очень прочные. Ну вот… Игла оставляет на металле глубокие борозды с поднятыми этими, которые на пальцах бывают… Заусенцами, точно! Называются – «барбы». Штрихи, которые на меди или цинке, имеют очень тонкое начало и окончание. А дальше – всё, печатают, как и твои офорты. Шлеп – и готово.
– А чем «сухая игла» лучше офорта?
– Ничем. Очень трудно рисунок наносить, а нормально напечатать, чтобы этот рисунок не расплылся, можно штук пятнадцать-двадцать, потом все стирается. Говорят, правда, «сухая игла» может всякие мелочи обозначить, такие, что и глазу не увидеть. А кому это нужно? Кто станет гравюру в микроскоп рассматривать?
– Действительно. Ладно, мороженое с меня.
– Может, мне с тебя, дядя Рич, чего-нибудь еще потребовать? Чемодан с долларами, например? В центре есть прекрасный художественный салон, туда эмигранты всякие редкости сдают. Я даже Дюрера настоящего видела. А ты куда ездишь? К каким-то жуликам! Ты еще скажи, что увлекаешься книгами по магии.
– Это не магия. Читай.
– На немецком? Какая гадость! «Die Aussichten für die weitere Forschung der Noosphäre». Ну и слова у этих бошей! Forschung! Повеситься можно. Это значит…
– Исследования.
– Не подсказывай, не маленькая! «Перспективы исследований…» Чего? Noo… sphäre… Ноосферы?
– Ноосферы. Потом возьмешь греческий словарь и посмотришь, как переводится.
– Вот сейчас прямо и побегу. Знаешь, дядя Рич… Только не вздумай меня за ухо хватать, я крик подниму… Когда вы с папой работали, я думала, что ты просто богатенький дурачок, которому деньги девать некуда. Потом… Потом ты стал похож на злодея из кино. Только на хорошего злодея, иначе бы мы из Франции не выбрались. Здесь, в этой дыре, ты, оказывается, лекарствами торгуешь. Прямо-таки жизнью и смертью, почти бог. А тут еще магазин непонятный. Ты что, дядя Рич, шпион?
– Честно? Шпион.
– Знаешь, дядя Рич, я скоро вырасту. Я стану богатой и сильной, как ты. Только сильнее! И тогда я буду вытирать о тебя ноги, как ты сейчас со мной поступаешь, даже хуже. Мороженого от меня не дождешься! Все, можешь хватать меня за ухо, я закушу язык, кричать не стану.
– Мороженое… Как же я без мороженого? А может, все не так плохо? Когда человек растет, ему кажется, что весь мир его, единственного, не понимает и не ценит. Эта иллюзия по-своему полезна, она дает силы. Но иногда мешает, как сейчас, например. Кстати, будь справедлива. Я ни разу не хватал тебя за твое красное оттопыренное ухо.
– Если бы я была куклой, дядя Рич, я была бы очень счастливой куклой. Но я человек! На какой язык перевести это слово, чтобы ты понял?

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

Табак горчил, и бывший штабс-капитан в который раз уже подумал, что «Фортуна» – дрянь-папиросы, и курит он их исключительно по привычке, потакая даже не себе, а собственной избирательной памяти. Меняя папиросы, меняешь и себя, пусть и в самой малой степени. А именно этого делать совершенно не хотелось. Вот и сюда он приехал, пытаясь хоть в чем-то ненадолго воскресить ушедшее. Тот же маршрут, и улица почти та же.
…Сон он помнил плохо, отрывками, неровными кусками. Вначале почти идиллия, затем тревога, а после – знакомый страх. «Картинка» – неплохо сделанная «сонная» программа, тоже не всемогуща. Она всего лишь задает «рамку»: башня на холме, наивная девушка-пастушка, страшные сказочные разбойники. Всё прочее – общение человека с самим собой, как это и должно быть во сне. Что его смутило? Запись в книге, третья страница со знакомым адресом? Но это обычная «торговая марка», он и сам ставил автографы, когда много лет назад развлечения ради изготовлял такие файлы. В серо-черном мире нет компьютеров, но есть хорошие граверы. Качественный оттиск на бумаге прослужит значительно дольше, чем формат jpg.
В его собственной реальности «сон по заказу» оказался не слишком востребован. Медицинская общественность забила тревогу, блокировав всякую возможность выхода на коммерческие рынки, а «казенная» наука просто отвернулась, не желая вникать в сомнительную и сложную проблему. В итоге исследования Джеймса Гранта нашли свое место на обочине, где-то между астрологией и биолокацией. Здесь же изящные гравюры, выполненные в технике «сухой иглы», стали известны в лучшем случае нескольким счастливцам. Один-единственный магазин на всю планету, и то в мало кому ведомой Эль-Джадире. А теперь и его нет.
Надежда все же была, пусть смутная и нестойкая. Тот, кто в этой реальности умеет изготавливать гравюры с зашифрованной визуальной программой Джеймса Гранта, наконец-то решил снять маску. Много лет Родион Гравицкий, ставший Ричардом Граем, надеялся на эту встречу. Потому-то и решился приехать по знакомому адресу. Но чуда не случилось, табак горчил, оставалось лишь бросить недокуренную «Фортуну», сесть в авто и отправляться обратно. Дальше по улице, ведущей прямиком к арабскому рынку, пусть ездит друг-приятель Даниэль Прюдом, любитель кальянов и крепких телом танцовщиц.
– В центр, – велел он шоферу. – Остановитесь возле «Старой цитадели». Я ресторан имею в виду.
Таксист, не оборачиваясь, покачал головой:
– Мне-то все равно, мсье. Только вы тоже имейте в виду – там сейчас ремонт. Пожар у них случился, как раз месяц тому. Залу ничего, и кухня уцелела, но казино, где рулетку крутили, выжгло дотла. И подсобки, в которых всякое добро хранилось. Болтают, неспроста тот пожар. Так едем?
– Едем, – равнодушно согласился бывший штабс-капитан. – Только останавливаться не станем.
Новость не слишком удивила – «Старая цитадель» просто обязана была сгореть. Когда Ричард Грай, тогда еще гражданин Алеппо, впервые приехал в Эль-Джадиру, это был маленький скромный ресторанчик, могущий похвастать разве что фирменными котлетами «Орли». Но в самом конце тридцатых, когда в Европе уже полыхнуло, кто-то очень предусмотрительный вложил немалые деньги, превратив «Цитадель» в грандиозный храм порока. Подробностями бывший штабс-капитан предусмотрительно не интересовался, однако в этом деле не обошлось без его друга Марсельца. «Старая цитадель» ярко светила зазывными огнями все самые тяжелые месяцы, став своеобразным городом в городе, гордым Вавилоном, возвышавшимся над нищей округой. Официально запрещенная во Франции, равно как и во всех ее заморских владениях, рулетка была мелочью по сравнению с делами, что задумывались и проворачивались между десертом и кофе. Ричард Грай, предпочитавший тишину и безлюдье, старался бывать там как можно реже. Но все же приходилось.
Иногда тайну безопаснее всего выставить на всеобщее обозрение. Чужие глаза скользнут мимо, не замечая и не фиксируя. Какой интерес смотреть на мужчину и женщину, пьющих шампанское за столиком прямо возле оркестра? Никаких тайн. Бокалы беззвучно соприкасаются, с лиц не сходят улыбки. Женщина наверняка уже на все согласна, но мужчина не спешит, впереди еще целый вечер, оркестранты только что начали играть танго…

Крупный план
Эль-Джадира
Октябрь 1941 года 

– Можем разговаривать даже на суахили, – я покосился в сторону оркестра. – Здесь в двух шагах ничего не услышишь. Так и задумано, это самый дорогой столик, человек, заплативший за него, неинтересен для полиции по определению. Своего рода конвенция о неприкосновенности.
Она еле заметно повернула голову, бросив быстрый взгляд на деловитых музыкантов. Ярко-накрашенные губы по-прежнему улыбались, взгляд оставался беззаботным, легким. Своей роли женщина соответствовала идеально: не слишком молодая, но все еще привлекательная иностранка, явно из беженок, удостоилась попасть в святая святых Вавилона. Здесь пьют дорогое, из довоенных запасов, шампанское, танцуют танго, а в подаваемом меню не указаны цены. Женщине за таким столиком полагается только радоваться, наслаждаясь каждым мгновением. Второй раз удача может и не выпасть.
– К тому же по-французски вы говорите с акцентом. Я тоже. Со стороны, если нас все же решатся подслушать, это будет напоминать разговор двух шпионов. Впрочем, как хотите.
…Грубо лепленные черты лица, большие губы, широкий лоб, резко очерченный «греческий» нос. Такую не возьмут на роль первой красавицы, ее роль – характерная. И голос подходящий: низкий, с легкой хрипотцой. Но сейчас она молчит. Взвешивает… На встрече именно в «Старой цитадели» настоять было нелегко, но у меня имелась своя опаска. Характерная актриса работает на очень серьезной киностудии.
– Хорошо, господин Грай, – губы еле заметно шевельнулись. – Можете называть меня Мод.
Я допил шампанское, поставил бокал на стол.
– Рич. Здесь меня иначе не титулуют. Господа, как известно, в Париже.
Теперь мы оба говорили по-русски. То, что она – соотечественница, я понял сразу. По паспорту – шведка, прибыла из Португалии. Не одна, но ее спутник ни разу не покинул гостиницы.
– Пусть будет Рич, – женщина, чуть наклонившись вперед, поглядела прямо в глаза. – Мне поручено выслушать вас, Рич, только выслушать, не больше. Надеюсь, вы понимаете, что те, кто меня прислал, изучили вашу биографию достаточно подробно.
Женщина по имени Мод продолжала улыбаться, оркестр играл аргентинское танго, а я вновь похвалил себя за предусмотрительность. Встреча где-нибудь в порту могла закончиться, даже не начавшись. Слишком неподходящая у меня биография.
– В любом случае, весь этот вечер вы моя, Мод. Если встанете и уйдете, это будет слишком заметно. Из-за моего столика женщины не уходят, вы станете первой. А вам ни к чему известность, правда?
Злить такую гостью опасно, но играть по ее правилам тоже не хотелось.
– Поэтому не будем спешить, поговорим о всякой приятной чепухе. О башмаках и сургуче, о ботинках и кораблях, о капусте и королях…
– «The time has come», – она покачала головой. – Не пытайтесь хвастаться своей эрудицией, Рич!

To talk of many things: 
Of shoes – and ships – and sealing-wax — 
Of cabbages – and kings — 
And why the sea is boiling hot — 
And whether pigs have wings  .

– Браво! – не удержался я. – На этот раз совершенно без акцента.
Мод еле заметно поморщилась.
– Акцент есть, вы просто не заметили. Рич, не хотела вам говорить, но вы фат. Знаете значение этого слова? Можете не хвастать своими победами, мне о них известно. В городе только и разговоров о том, что вас интересуют только продажные женщины.
– Зато самые дорогие, – безмятежно усмехнулся я. – А знаете, почему? Женщина, которой не платят, быстрее и охотнее предаст. И не только женщина. Один известный политический деятель не верит агентам, которые отказываются от денег. Так и говорит: «Харошим людям дэнгы всэгда нужны!»
Бокал в ее руке еле заметно дрогнул.
– Прекратите!
Разговор явно отклонился от сценария, что мне очень понравилось. Самое время для импровизации.
– А вы слыхали, что шпионскую биржу в Лозанне все-таки накрыли?
Хорошую актрису импровизацией не смутишь. Мод, поставив бокал на столик, достала из сумочки небольшой серебряный портсигар, открыла. Я поспешил щелкнуть зажигалкой.
Паузу, кажется, отработали.
– О королях и капусте, значит? Ладно, давайте о капусте.
Она затянулась чересчур резко, дрогнув горлом, и я понял, что курит Мод очень редко. Нервничает? Или зажженная сигарета – знак для кого-то невидимого, сидящего в зале?
– Никакой биржи в Лозанне нет и не было, Рич. Это газетные байки. Нейтралам скучно, сводки с чужих фронтов их не слишком интересуют, вот и придумали историю про шпионов, торгующих секретами. Что у нас следующее в списке? Короли, кажется?
– Не спешите.
На этот раз паузу взял я и тоже закурил. Пачка «Фортуны» рядом с ее портсигаром смотрелась поистине чудовищно.
– Это не просто байки, Мод. В Лозанне действительно собирались жулики с полными портфелями липовых секретов. Ничего ценного там не было и быть не могло. Но покупатели все-таки имелись. Причем двух, так сказать, калибров…
Про Лозанну мне много рассказывал вездесущий Деметриос, ездивший туда дважды. В последний раз хитрый грек пытался продать чертежи нового итальянского танка – вкупе со своими любимыми настольными играми. Чертежи он пристроил, с играми же вышла накладка.
– Во-первых, те же нейтралы. Их атташе обязаны по долгу службы слать информацию в центр. А где ее взять? Война, нравы суровые, контрразведка не спит. Этак и без головы остаться можно. А в Лозанне вам за небольшую плату продадут вполне правдоподобную «липу». Для Мексики или, допустим, Уругвая сойдет. Донесение ложится в соответствующую папку, начальство довольно, а проверять все равно никто не будет.
Ее взгляд стал иным. Кажется, тема капусты мою собеседницу все-таки заинтересовала.
– Тут вы правы, Рич. Типичный пример того, что бывает, когда сотрудник служит не стране и ее народу, а начальству.
– В самом деле? – изумился я. – А как же правило трех «У», товарищ Мод? Угадал, угодил, уцелел? Сие, извините, не в Уругвае придумали.
И снова ее лицо еле заметно дрогнуло.
– Прекратите! Я и так знаю, что мы – враги. И не поминайте «товарищей», господин Гравицкий, не искушайте судьбу.
Теперь на нее было приятно смотреть. Маска этой женщине не шла.
– А вы красивая, Мод. И голос у вас очень приятный, даже когда сердитесь. Не надо сердиться! Я лишь хотел сказать, что разведка, как и ассенизационная служба, везде одинакова. А насчет врагов все же хочу уточнить. Гитлер – враг всего человечества, всех людей вне зависимости от расы, нации, религии и формы носа. Перед угрозой нацизма блекнет любая старая вражда. Если у вас в Москве этого до сих пор не поняли, нам всем придется плохо.
Мод помолчала, затем быстрым движением затушила недокуренную сигарету.
– Вы писали об угрозе нацизма еще в 1923-м. Я читала вашу статью. Признаться, удивилась, фашизм был тогда в моде… Хорошо, допустим, я вам верю. Но это все слова, Рич. Для победы над Гитлером требуется нечто иное.
– Само собой, – согласился я – Но мы никуда не спешим, верно? Этим вечером вы моя, Мод, ваша судьба – сидеть за этим столиком и пить шампанское в обществе фата, имевшего несчастье разделить судьбу Кассандры. Я писал о Гитлере не только в 1923-м, но и позже, причем не один раз. А два года назад вышел из «Лиги Обера». Именно потому, что не захотел приобретать коричневый окрас… Вам еще налить?
Мод покачала головой, но я все-таки плеснул шампанского в ее бокал. Поднял свой, пригубил.
– Так вот, о Лозанне и наших горе-шпионах. У них были и другие клиенты, не из Уругвая. Поначалу эта возня не слишком интересовала немцев, швейцарские же власти просто закрывали глаза. И это было очень удобно. Где прячут упавший лист? А где можно спокойно встретиться с серьезным агентом? В толпе мелких жуликов легко затеряться. Англичане оценили это первыми… Кстати, Мод, вы танго танцуете? Мне кажется, этот танец создан специально для вас.
Спросил я не зря. Оркестр как раз играл «Por Una Cabeza» – танго слепого полковника из еще не снятого фильма.
– Танцую, – спокойно ответила она. – Кстати, Рич, могу дать ценный совет. Не дробите комплименты мелкими порциями, лучше соберите их вместе, и тогда я вас, так и быть, выслушаю. А нервы у меня крепкие, можете не перебивать разговор. То, что вы не любите Гитлера, в Москве хорошо знают. Про британскую резидентуру в Лозанне тоже, об этом даже газеты писали. И что?
Я пожал плечами, бросил в рот папиросу.
– Что? Многое, Мод, очень многое. Но сначала все-таки о танго. То, что сейчас играют, мне очень нравится. И мы сделаем так. Я расскажу вам притчу, именно притчу, без имен и подробностей. Если притча вас заинтересует, вы разрешите пригласить вас на танго. Я попрошу оркестр повторить именно это, и во время танца кое-что прошепчу на ухо. Вы будете улыбаться, Мод, и все станут нам завидовать. Согласны?
Она поставила локти на стол, сцепила пальцы. Неярко блеснул синий камень тонкого кольца на безымянном.
– Притча должна быть очень интересной. Как я поняла, вас интересуют только те женщины, которые берут плату. Так вот, я очень дорогая женщина. Даже для вас, Рич!
– Всё же попробуем, – улыбнулся я, принимая вызов. – Итак, представьте себе небольшую нейтральную страну в центре Европы. В ней много интересного – горы, курорты, хороший сыр, шоколад. А еще там, говорят, выдумали часы с кукушкой. Есть в той стране и шпионы, но не о них пока речь. Наш первый герой – Лавочник. Да-да, не слишком богатый Лавочник, из эмигрантов, который торговал всякой всячиной, но главным образом старыми книгами. А до этого он был солдатом совсем в другой стране. Очень плохим солдатом, даже в атаку ходил с незаряженной винтовкой. Представляете?
Соткавшийся из табачного дыма официант бесшумно поставил на скатерть еще одну бутылку шампанского. Взглянув на этикетку, я невольно хмыкнул. «Dom Perignon Cuvee Rose» 1937 года. Однако! Официант все так же молча кивнул в сторону одного из столиков. Поглядев туда, я узрел Даниэля Прюдома в белой парадной форме, восседавшего в компании двух дам. Заместитель шефа полиции, перехватив мой взгляд, поднял вверх большой палец.
– Нам уже завидуют, – вздохнул я. – Итак, Лавочник прослыл неважнецким солдатом. Но человеком он был хорошим, и у него оказались очень влиятельные друзья. Когда Лавочник не смог жить дома из-за одного наглого Ефрейтора, друзья помогали ему на чужбине. А потом началась война, и Лавочник решил бороться с Ефрейтором всеми доступными ему средствами. Сам он мало что мог, зато могли другие – те, что остались дома и тоже ненавидели тирана. Лавочник стал передавать информацию, необыкновенно ценную, стоившую тысяч жизней. Причем совершенно бесплатно, ибо таков его принцип.
Мод, нащупав пальцами портсигар, достала новую сигарету. Моя верная IMCO была уже наготове.
– Благодарю!
Прикурив, она глубоко, по-мужски, затянулась, на этот раз определенно не без удовольствия.
– Не знаю, какие книжки о шпионах вы читали, Рич. Но для всякого резидента такой источник показался бы очень сомнительным. Хорошим людям деньги всегда нужны, тут вы правы. От таких филантропов за версту несет контрразведкой. Вы что, хотите мне его сосватать?
За голосом Мод все-таки не уследила. Самую малость, но этого было достаточно, чтобы услышать негромкий лязг металла. Я представил ее за иным столом – зеленого сукна, с казенной чернильницей и желтыми картонными папками. У такого «следака» не забалуешь.
– Но это же притча, – я виновато улыбнулся. – В ней все условно, даже разведывательная работа. Сватать Лавочника незачем. В июле года текущего на него вышли агенты еще одного нашего героя. Назовем его Картограф. Он действительно был таковым, но карьеры не сделал и пошел в шпионы. Говорят, из-за высокой идеи. Есть одна такая. Может, слыхали, Мод? Все животные в мире равны, но свиньи равнее прочих.
Она поморщилась, но перебивать не стала. Ничего, пусть слушает!
– Картограф очень старался, но оказался не слишком удачлив. К тому же семья, двое детей, да еще любовница. С деньгами у него было плохо, временами хуже некуда. И тут – Лавочник. Картограф, человек неглупый, сразу понял, что идет ему прямо в руки. Доложил в центр, переслал первый пакет с документами. Там вначале не поверили, но потом пришел второй пакет… Сейчас Лавочник считается у вас чуть ли не самым надежным источником. Картографа, говорят, наградили орденом, но не это главное.
Паузу я затянул почти до неприличия. Разлив остаток шампанского, отхлебнул из бокала и принялся рассматривать присланную бутылку. Друг Даниэль действительно расстарался. Придется отдариваться, вопрос лишь, чем именно. Шампанским Прюдома не удивишь, но можно заказать у контрабандистов приличный коньяк.
Мод спокойно ждала, не дрогнув лицом. Только улыбка казалась теперь чужой, словно приклеенной.
– Извините, – вздохнул я. – Замечтался, знаете… О чем мы? Ах да, о главном. Главное же в том, дорогая Мод, что все кончено. Лавочник разрывает всякие контакты с вашим шпионом. А если Картограф будет навязчив, то сразу же попадет в швейцарскую контрразведку. У нашего скромного героя и там есть связи.
Ярко накрашенные губы дрогнули.
– Что-то случилось?
Я развел руками.
– Что? Разве не ясно? Мы же пришли к единому мнению: хорошему человеку деньги всегда нужны.
Оркестр играл танго, а я смотрел, как она молчит. Улыбка исчезла, длинные ухоженные пальцы, сжимавшие пустой бокал, еле заметно напряглись, забытая сигарета дымилась в хрустальной пепельнице. Наконец Мод подняла голову:
– Сколько вы хотите, Рич?
Грешен! Ради этого мгновения я и затеял весь фарс с шампанским, танго и пошловатыми комплиментами. Приятно, когда враг ошибается. Большевики прислали сюда не худшего из своих агентов. Мое личное дело листали и перелистывали, вычисляли варианты, наверняка и доллары перевели на подставной счет. «И эту секунду, бенгальскую громкую, я ни на что б не выменял, я ни на…»
Сколько я хочу?
– От вашей сучьей банды я и копейки не возьму, Мод. Ваш главный пахан людей по себе судит. А зря! Не все на свете купишь. В октябре 1917-го я взял винтовку у погибшего юнкера – и с тех пор оружия не складывал. Если я помогаю вам, то только потому, что Совдепия и сама сдохнет без всякой посторонней помощи, а Гитлер – нет. Это ясно, товарищ, уж не знаю, какое у вас звание? А на деньги, что вам выделили, можете купить в Иерусалиме Землю Горшечника, по иному же – Акелдама. Надеюсь, когда-нибудь вас там всех зароют. Можно и живыми.
Мы посмотрели друг другу в глаза, и я понял, что счастлив. Глотнул воздуха, заставил себя улыбнуться.
– Итак, мы пришли к единому мнению: хорошему человеку деньги всегда нужны. Это был действительно намек, но я имел в виду не себя. Картограф оказался предателем. Лавочник узнал об этом – и попросил известить руководство советской разведки. Вот и всё.
Ее пальцы ударили о край стола, словно по клавишам невидимого фортепьяно.
– Если это правда… Я передам руководству, и мы все проверим. Но к чему шутовство, Рич? Ваше отношение к СССР хорошо известно, могли бы лишний раз не стараться.
– Вы предложили мне деньги, – перебил я. – Значит, решили, что я продаюсь. Да, я вас провоцировал, но в глубине души надеялся, что до этого не дойдет. Стоило бы вам спросить, не «сколько», «что»! Увы… Однако, Мод, вы не увидели самого важного. Советскому руководству все еще нужна информация из Лозанны?
В зале стало неожиданного тихо. Танго кончилось, оркестранты явно намеривались передохнуть. Я встал, вытащил бумажник.
– Заказывайте «Por Una Cabeza», – кивнула Мод. – Будем считать, что вы меня уже пригласили.

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

Полицейскую машину у входа в гостиницу он заметил издалека, еще за сотню метров. Можно было потянуть время, приказав шоферу не останавливаясь ехать дальше, хоть в порт, хоть на знакомую горку. Побродить по городу еще пару часов, может быть, найти убежище на день-другой, попытаться, чем черт не шутит, уехать в Касабланку – или даже поискать сговорчивых контрабандистов. Но Ричард Грай решил не спорить с судьбой. Все равно придется встретиться лицом к лицу.
– Остановитесь здесь, – велел он таксисту. – Полицейскую машину видите? Да, именно возле нее.
Хлопнула дверца. Бывший штабс-капитан посмотрел вслед уезжающему такси, повернулся. Полицейские были уже рядом. Этих двоих он не помнил. Молодые, в новенькой форме, лица серьезные, неулыбчивые. «Ажаны» при исполнении!
– Добрый день, мсье. Разрешите взглянуть на ваши документы?
Ричард Грай достал паспорт, протянул тому, кто был слегка постарше.
– Прошу… Кстати, я гражданин Турецкой республики. Если будут вопросы, я стану отвечать только в присутствии консула. Он в Касабланке, так что придется вам потратиться на бензин.
Не ответили – листали документ. Наконец тот, кто постарше – плечистый здоровяк с огненно-рыжими усами, поглядел прямо в глаза:
– Мы знаем, кто вы, мсье Грай. И начальство знает, уж вы не сомневайтесь. У вас есть выбор, мсье. Мы можем задержать вас за нарушение визового режима и вызвать консула. Это, правда, займет не меньше трех дней. Война, знаете ли… И эти дни вам придется провести за решеткой. Или вы просто проедете с нами в комиссариат.
Ричард Грай невольно вспомнил веселого сержанта с лошадиной улыбкой. Анри Прево пришелся бы сейчас очень кстати. Но не всем достается место на корабле под названием «Текора».
– Едем, – решил он. – Паспорт верните.
Документ отдали. Тот, кто был моложе, предупредительно открыл дверцу и внезапно улыбнулся:
– Вам нечего опасаться, мсье Грай, вас приглашает сам комиссар. Вы же известный человек, я вашу фотографию в газете видел.
Рыжеусый «ажан» сделал строгое лицо, и напарник послушно замолчал. Негромко рыкнул мотор, авто тронулось с места. Служивый постарше пристроился рядом, отправив напарника к водителю. Когда гостиница осталась позади, он, внезапно наклонившись, зашептал на самое ухо.
– Комиссар велел, значит, передать… Если есть что запрещенное, мне оставьте. В целом виде будет, можете не волноваться.
Ричард Грай равнодушно пожал плечами.
– Ничего запрещенного у меня нет. Если, конечно, меня самого не запретили.
Вновь вспомнился Анри Прево. С сержантом они быстро сдружились, и уже через неделю Анри пригласил его на воскресный луковый суп, обещая угостить чем-то невероятно вкусным. Ричард Грай не был поклонником французской кухни, но обижать веселого парня не стал, приехал. И не пожалел. В детстве Прево мечтал стать шеф-поваром в каком-нибудь парижском ресторане. Не сложилось, но кулинария так и осталась его первой любовью. А еще Анри мечтал после войны перевестись во Францию, желательно в освобожденный Эльзас, поближе к родственникам жены. Не в город, а в маленькую деревню, где сержант-полицейский не мальчик на побегушках, а царь, бог и воинский начальник.
На день рождения Ричард Грай подарил своему приятелю «Большой кулинарный словарь» великого Александра Дюма.
На какой-то миг бывшему штабс-капитану почудилось, что он вновь стоит на мокрой палубе корабля-призрака. Вокруг ночь, холодный равнодушный океан, черное пустое небо. Он смотрит в темноту и видит, как из мглы неспешно, одно за другим, проступают знакомые лица. Анри Прево, Жан Марселец, Арнольд – живые, веселые, не думающие о смерти. А за ними те, о ком он уже успел забыть: московские красногвардейцы, пленные чекисты, дальневосточные пограничники, убитый в Париже связной. И еще, и еще… Он попытался напомнить себе, что все это: люди, призраки, корабль в океане, его собственная смерть – всего лишь затянувшийся сон. Никого не станут винить за то, что сделано во сне, и даже собственный суд, самый строгий и беспощадный, вынесет оправдательный вердикт. Но лиц было много, слишком много, а он не мог даже закрыть глаза. Смотрел, смотрел, смотрел…
– Приехали! Мсье, вы не заснули?
Нет, не заснул, просто глядел в окно автомобиля, ничего не видя и не слыша. Значит, приехали… И только открыв дверцу, Ричард Грай удивился. Авто остановилось не у хорошо знакомого главного входа в комиссариат, а у глухой кирпичной стены, впритык к тротуару. Он осмотрелся и все понял. Кирпичная стена – и есть комиссариат, его неприглядная тыловая часть, так сказать, задворки. Чуть дальше, кажется, поворот во двор. Здесь он тоже бывал, но всего пару раз.
– Сюда, мсье Грай. Идите за нами.
Он не стал спорить. Пусть! Кто-то явно хочет избежать излишней огласки. В иное время и в иной стране подобное путешествие могло закончиться где-нибудь в котельной, у горящей печи. Сначала – его самого, затем плащ и, напоследок, шляпу. Пепел перемешать кочергой, дверцу закрыть. Но тут нравы патриархальные, такой приказ никто просто не решится отдать. Закон есть закон! Прежний хозяин этого здания, даже узнав о начале американского вторжения, отказался уничтожить документы о сотрудничестве с немцами. А ведь каждая подпись на протоколе о депортации – верный приговор.
La loi c`est la loi! 
Документы все равно сгорели в котельной, но только после того, как пуля из табельного пистолета разнесла излишне упрямую голову «законника». Американцы уже входили в город, поэтому бумаги жгли в страшной спешке. Белые листы с фиолетовыми печатями падали на грязный пол, Даниэль Прюдом, ругаясь на всех известных ему языках, сам ковырялся в топке, опалил руку. Невозмутимый Арнольд наложил повязку, собрал истоптанные документы, бросил в печь.
А потом вместе пили. Как-то очень по-русски, без привычного французского чванства, вровень, почти не пьянея. По крайней мере, так казалось им самим. Арнольд, и в трезвом виде немногословный, молчал, Даниэль жаловался на свою сучью службу, а он, кажется, ругал американцев, по давней привычке именуя их «пиндосами». И это всех почему-то очень веселило.
– Сюда, мсье, – усатый «ажан» указал куда-то вверх. – Извините за неудобство, но у нас – вечный ремонт, через первый этаж не пройти.
Лестница… Железные ступени, железные перила. Ричард Грай взялся рукой за холодный металл. Вновь подумалось, что тот, кто желает его видеть, чего-то сильно опасается. Таким экзотическим образом проникать в комиссариат не приходилось, даже в тот день, когда они жгли бумаги. Тогда вошли через двор, перепуганный дежурный сержант долго отпирал ворота…
Ступени слегка проседали под ногами. Бывший штабс-капитан представил, как они смотрятся со стороны. Задранная вверх железная лестница, один служивый впереди, позади другой, он сам – посередине. Значит, ведут не в камеру, а, скорее всего, на второй этаж. Торцевая часть здания, до начальственных кабинетов далеко. Проще было доставить его ночью, когда комиссариат практически пуст. Значит, дело не просто в секретности.
Лестница утыкалась в дверь, деревянную, но обитую все тем же железом. Идущий впереди «ажан», открыв замок ключом, заглянул внутрь, повернулся:
– Заходим. Мсье Грай, убедительно прошу воздержаться от всяких разговоров. Будут вопросы – не отвечать. Я сам все скажу.
Предупреждение было излишним. За дверью оказался коридор, длинный и совершенно пустой. Двери, но уже обычные, в белой краске, слева, они же справа, под потолком – тусклые, покрытые пылью лампочки.
– Заходите, мсье.
Кажется, пришли. Полицейский отпер дверь – вторую слева, если считать от начала коридора, пропустил вперед. Бывший штабс-капитан перешагнул порог, хотел снять шляпу, но, оглядевшись, передумал. Куда ни ткни – пыль в палец толщиной. Не присядешь, даже плащ не скинешь. Вероятно, тут был кабинет следователя, о чем свидетельствовали серый от пыли стол и лежавшие на полу стулья. Уцелела даже чернильница, которую ныне украшали успевшие окаменеть окурки.
– Ремонт, мсье, – виновато повторил усач. – Вы уж извините, другого ключа не было. А мы сейчас вам газетку, чтобы присесть, значит.
Он кивнул напарнику, тот засуетился, полез во внутренний карман плаща. Газета, знакомая «Matin du Sud», была мятой, да к тому же сложенной вчетверо. «Ажан», поспешив ее расправить, скользнул глазами по первой странице.
– Боши проклятые! Лезут и лезут, сколько их ни бей. Хорошо хоть русские им в загривок вцепились.
– Дайте-ка.
Ричард Грай забрал газету, поглядел на число, затем на заголовки. Арденны. 6-я Танковая армия СС наступает… Не лучшие дни для «пиндосов».
Между тем «ажаны», вздымая белесую пыль, занялись стульями. Один, колченогий, пришлось оставить в покое, второй же был поднят и со стуком водружен на законное место. Усач, не удержавшись, громко чихнул.
– Готово, мсье. Через час-полтора мы вам кофе принесем, чтоб не так скучно было. А вот выйти по нужным делам не получится, потому как у дверей не будет никого. Так что, если потребность есть, я вас сейчас отведу.
Бывший штабс-капитан молча покачал головой. Передовицу он уже проглядел и сейчас изучал вторую страницу. Знакомая фамилия сразу привлекла внимание. Он хмыкнул и, не удержавшись, прочел вслух:
– «Зачем янки пришли в Европу?».
– Охота вам, мсье, всякую гадость повторять, – немедленно откликнулся тот, что помладше. – Эту, извиняюсь, немецкую шлюху давно пора за, опять-таки извиняюсь, причинное место повесить! Как его только печатают?
Усатый «ажан» предостерегающе кашлянул, но и сам не удержался.
– Паскудник он, конечно, этот Лео Гершинин. Профессор-распрофессор, видите ли! Так ведь не уцепишь, в Испании сидит, никуда носа не кажет… Ну, мы, стало быть, пойдем, мсье Грай. Через час навестим, а там как начальство скажет.
Хлопнула дверь, в замке провернулся ключ. Раз, другой… Шаги… Ричард Грай постелил газету на стул, присел, полез в карман за папиросами. Читать очередной опус Лёвы не стал, не желая окончательно портить настроение. Все и так понятно. «Пиндосы» под видом освобождения несут Европе новое рабство. Рейх же, несмотря на очевидные ошибки, сделал для народов континента больше, чем любая из держав прошлого… Хитрый Лев, отличавшийся тонким чутьем, никогда не поминал в своих статьях Гитлера, словно того и не существовало. Испанский же кордон бывший прапорщик в последний раз пересек летом 1943-го, в самый разгар Курской битвы. Прочитал лекции в Париже и Амстердаме, презентовал свою новую книгу и юркнул обратно, под крылышко к Каудильо. Однополчане так и не встретились.
А если бы и встретились? О чем им говорить? Обсуждать великую цивилизаторскую миссию Германии?
Бывший штабс-капитан, выбросив окурки из чернильницы, покосился на забитые наглухо окна. Считай, замуровали. На какой-то миг он пожалел, что дал себя уговорить, не потребовав официального задержания по всей форме, с протоколом и камерой в подвале. В этом случае консула непременно бы известили. Турция сейчас уже не нейтрал, а союзник, одна из Объединенных Наций. Значит, вытащили бы, не дали пропасть собрату-турку.
Ричард Грай, прежде именовавшийся Родионом Гравицким, невольно поморщился. Да, теперь он турок, не казак. Не то, чтобы очень противно, но и не слишком весело. Немцем быть, конечно же, еще хуже…

Крупный план
Берлин
Июнь 1931 года 

– Липа! Липка, черт тебя побери! Кидай своего немца, айда Лёвке Гершинину, падле большевистской, морду бить!..
Пьяная физиономия под надвинутой на ухо шляпой дохнула крутым перегаром и сгинула в толпе. Людей возле входа в книжный магазин «Родина» собралось неожиданно густо, чуть ли не с две сотни. Для Берлина 20-х – маловато, но за эти годы многие успели уехать. Кто перебрался в Париж, кто в гостеприимный Белград, а кто и за океан.
– Немец – это ты, Родион, – бесстрастно констатировал Теодор фон Липпе-Липский. – А знаешь, похож. Есть в тебе этакая прусская надменность. Еще бы пикельхаубе  на голову…
– Чья б мычала, – хмыкнул я. – Сам ты перец-колбаса. Дойче зольдатен унд херрен официрен даст ист команден нихт капитулирен! 
Липку передернуло.
– Какая идиотская песня! Колбасники тупые, мать их!.. Я, между прочим, на фронт добровольцем ушел весной 1917-го! Сказал бы кто тогда, что в «гансы» запишусь, пристрелил бы не думая.
Сегодня бывший штабс-капитан Липа был в штатском. Дорогой светлый костюм, белые туфли, розан в петлице, модная фетровая шляпа. Полный контраст со встретившим меня вчера на Hamburger Bahnhof  герром гауптманом. Пенсне – и то куда-то исчезло.
Толпа у входа колыхнулась, подалась вперед, вновь отступила. Намечался явный аншлаг.
– Придется поработать локтями, – рассудил я. – Наш Лев популярен, кто бы мог подумать!
Липка дернул плечами:
– Он – дама, приятная во всех отношениях. Кто пришел свистеть, кто аплодировать. И все будут довольны. Потому и не стал читать лекцию, стихи – оно как-то проще.
– И бьют реже, – согласился я. – Поэты – они не от мира сего, рука не поднимется.
Двери медленно отворились. Над толпой пронесся сдержанный стон. Чей-то локоть угодил мне точно в бок.
– Bei dem Angriff – Marsch!  – рявкнул Липка. – «Штык вперед, трубят в поход, марковские роты!»

Конечно, плохо, что брат на брата, 
такому, ясно, никто не рад. 
И мы не против 
пролетарьята. 
Но разве это – пролетарьят? 

По всем приметам – брехня декреты, 
в речах на съезде полно воды… 
Какая, мать её, 
власть Советов, 
когда в Советах одни жиды? 

Монаху – петля, казаку – пуля, 
цекисту – портфель, чекисту – квас… 
А у трудяги 
бурчит в каструле 
заместо тюри товарищ Маркс. 

Пока Юденич: «Даёшь, ребята!», 
а отстрелялись: «Заткнись, дурак!» 
И продотряды — 
без спросу в хаты. 
Да как же это? Да как же так? 

Лёва не уставал удивлять. Не тем, что сильно изменился, набрав изрядно плоти и отрастив настоящие усы, уже не тюленьи, моржовые. Все мы за эти годы не помолодели. Зато глас стал поистине трубным, впору в протопопы определять. А уж амбиции столько, что на взвод бы хватило.
И стихи стали заметно лучше. Не тот ужас, что приходилось слушать в Галлиполи.

Терпеть не станем. Всем миром встанем. 
Бузе не нужно учить братву. 
Ледок подтает — 
и мир узнает: 
«Аврора» снова вошла в Неву! 

Пойдем геройски народным войском. 
Куда ни глянешь – зовут давно, 
от сел тамбовских 
до пущ тобольских… 
А на Украйне гудит Махно. 

Под каждым стогом – спасибо Богу! — 
обрезов много; такая жисть. 
Чуть-чуть пригреет, 
и нам помогут. 
А ближе к маю – Москва, держись!.. 

Липка наклонился к самому моему уху, но я приложил палец к губам. Не хотелось мешать. В зале наконец-то настала тишина, даже самые истовые свистуны умолкли. Лев все-таки сумел овладеть аудиторией, и я мысленно ему аплодировал. Нашего тюленя не только не били, но и начали слушать. Силен, Царь Зверей!

Но туго вмята в гранит Кронштадта 
картечью выбитая вода… 
На льду – курсанты, 
и делегаты, 
и по-немецки орут со льда. 

Снаряды рвутся. Форты сдаются. 
Сопит держава, махнув рукой. 
Страна устала 
от революций 
и люди хочут себе покой. 
…Стреляют в спину. Но близко финны, 
а лёд пока еще тверд окрест… 
Прощай, Рассея. 
Встречай, чужбина. 
Залив не выдаст – свинья не съест! 

Секунда тишины – и аплодисменты. Хлопал весь зал, даже те, что пришли сюда мордобойствовать. Задело! Кронштадцам в глубине сердца сочувствовали все, и «белые», и «красные».
– «И по-немецки орут со льда», – вздохнул фон Липпе-Липский. – Молодец Лев! Но это только начало, вот увидишь.
Липка не ошибся. Гершинин даже не успел прокашляться, готовясь читать дальше, как с заднего ряда раздался чей-то не слишком трезвый голос:
– Господин прапорщик!.. Так за кого вы?
Лев даже глазом не моргнул, но сзади не унимались:
– Вы за коммунистов или все-таки за Россию? Кронштадтские морячки – они, как ни крути, мамзели по вызову. Платить перестали, вот и подняли бузу. Ответьте!
Распорядитель – худая жердь во фраке, выскочил вперед, но грозный Лев величественно поднял десницу.
– Отвеча-аю! Без всякой симпатии к участникам событий, ра-а-азвернувшихся на военно-морской базе в Кронштадте, отмечу общеизвестное. Как ни крути, м-а-атросики все же слегка охладили восторг опасных фанта-азеров, заставив их хотя бы на какое-то время вспомнить, что мирова-а-ая революция – мировой революцией, а терпение может урваться даже у совсем уж ба-аранов. Прививка, правда, держалась недолго, так что выпа-алывать безумие с корнем пришлось другим людям, рационалам и прагма-а-атикам…
– Сталину, что ли? – хохотнули в первом ряду. – Пятилетку в три года?
Жердь во фраке вновь подалась к публике, замахала руками, но море уже взбурлило.
– А говорят, вы, сударь, про китайцев краснопузых изволили стихи сочинить? – возопил какой-то старичок, вздымая вверх тяжелую трость. – Так извольте прочесть, потешьте душу!..
Липка недоуменно моргнул белесыми тевтонскими глазами.
– Про каких еще китайцев? Родион, что за бред?
Ответить было нечего. Да, за эти годы мы все сильно изменились. Краснопузые китайцы, надо же!
– Про китайцев! Про китайцев! – катилось по залу. – Про «ходей»! Просим, просим!..
Я смотрел на Льва, пытаясь угадать, как поступит Царь Зверей. Трусом он не был, но на передовую лишний раз старался не соваться. Рационал и прагматик…
– Про кита-айцев? Извольте! – ударил густым басом Гершинин. – Хотел прочесть позже, но раз вы наста-аиваете…
Шагнул вперед, мотнул тяжелой лысой головой…
Лев принял вызов.

Узкоглазые дети предместий Пекина, 
никогда никому не желавшие зла, 
вас Россия ввозила рабочей скотиной, 
но другая Россия вам ружья дала! 

Белочешских винтовок звенящие пули 
вашей крови в сраженьях отведали власть — 
умирали в атаках китайские кули, 
на Советской земле, за Советскую власть. 

– Боже, – еле слышно прошептал штабс-капитан Липа. – Mein Gott! Oh mein lieber Gott!..

Вас начдивы считали козырною мастью, 
для запаса держа, как наган в кобуре, 
и бросали на карту послушные части, 
как последнюю ставку в военной игре. 

По ночам вы дрожащие песенки пели, 
пили терпкий сянь-нянь, гиацинтовый чай… 
Имя «Ленин» сказать не всегда и умели, 
только знали, что Ле Нин придет и в Китай. 

– Сука большевистская! – проорал кто-то над самым моим ухом. Лев набычился, сжал кулаки.

Разве можно забыть ваши желтые лица? 
Как нам нужно сейчас оглянуться назад — 
на китайских парней, защищавших Царицын. 
Тот Царицын, который теперь… 

Последнее слово утонуло в грохоте разорвавшейся… Я невольно втянул голову в плечи. Нет, пока еще только в грохоте разбившегося вдребезги цветочного горшка. Безвинная герань уронила зеленые листья прямо на левый Лёвин ботинок. Гершинин, еще выше вздернув голову, поглядел на люстру и брезгливо дернул моржовыми усами.
– Гуманисты, – буркнул Липка. – Я бы в голову целился.
Между тем зал всколыхнулся. Первым вскочил давешний старичок с тростью, за ним почти весь первый ряд…
– Господа, да он большевик! Чекист!..
Уши можно было смело закрывать, а еще лучше – снять пиджак и закатать рукава. Русская народная потеха mordoboy уже стояла на пороге, притоптывая от нетерпения.
– Чекист! Краснопузый! Большевизан!..
Распорядитель, вновь замахав руками, подбежал к первому ряду, но тут же отскочил и принялся резво отступать к ближайшей стене. Гершинин же не сдвинулся с места. Так и стоял, глядя на люстру, даже не стряхнув землю с ботинок. Я взялся за пиджачную пуговицу. Кажется, пора!..
– Прекратите, господа! Прекратите!..
И вновь я подумал о бомбе, но на этот раз не разрывного, а парализующего действия. Всего три слова, почти неразличимые в затопившем помещение шуме, ударили прибойной волной, заставляя умолкнуть даже самых ярых крикунов. Тишина прокатилось по залу, плеснула в окна, рухнула прямо на разгоряченные головы.
– Прекратите! Стыдно!..
Девушка… Невысокая, крепкая, в светлой юбке и белой рубашке, возле самого ворота – значок с черной свастикой. Короткая стрижка, бледные губы без следа косметики, тяжелый взгляд темных глаз. Появившись откуда-то сбоку, она решительным шагом подошла к застывшему Льву-монументу, вздернула подбородок. Ее узнавали, по рядам прокатился негромкий шум, люди вставали, переглядывались… умолкали.
– Нельзя уподобляться хамам, друзья! Мы пригласили господина Гершинина, а значит, обязаны его выслушать. Не будем устраивать здесь матросскую сходку, иначе станем ничуть не лучше красной сволочи.
Говорила она негромко, почти не повышая голоса, но люди послушно садились, вытирали пот со лба, отводили виноватые взгляды. Распорядитель, жердь по фраке, отклеился от стены, прокашлялся:
– Господа! Счастлив вам представить!.. Наша гостья из Шанхая – Марианна…
Девушка дернула рукой, и жердь предпочла прикусить язык. Гостья между тем, пройдя ближе к Гершинину, взглянула выразительно, дернула губами.
– А вы, Лев, – свинья!
Я аплодировал вместе со всеми. Царь Зверей засопел, взглянул недобро:
– Чиста-ая победа, сударыня! Я никогда не позволю себе ответить ва-ам в подобном духе.
Девушка, даже не двинув бровью, спокойно направилась к своему месту во втором ряду. Но уйти ей не дали.
– Марианна, почитайте стихи! – крикнул кто-то. И тотчас же по залу прокатилась:
– Стихи! Марианна! Пожалуйста, пожалуйста!..
Гостья остановилась, поглядела на недобитого Льва.
– Сегодня не мой вечер, друзья. Не будем лишать слова господина Гершинина. Слово – единственное, что есть у поэта.
– Просим! Просим! – дружно откликнулся зал. – Пожалуйста!
Девушка вновь посмотрела на Царя Зверей. Тот развел пухлыми ладонями:
– Если почтеннейшая публика так желает послушать фа-ашистов…
Гостья, коротко кивнув, повернулась к слушателям.
– Пользуясь столь любезным разрешением, я прочитаю стихотворение. Не мое, но мне посвященное. Автор польстил, эти строки я не заслужила… Господа! В зале сейчас находится один человек, мой хороший знакомый, русский офицер. Я не назову его, даже не посмотрю в его сторону. Это слишком опасно, и сейчас вы поймете, почему. В последний раз мы виделись с ним полгода назад, когда отряд мстителей переходил советскую границу. Прощаясь, он сказал: «В сегодняшней России нельзя жить, но там можно умереть за Россию завтрашнюю»…Я читаю эти стихи для вас, смелый человек из Завтрашней России!..
Вскинула голову, скользнув по залу холодным взглядом, а затем внезапно повернулась к Гершинину.

Сигару уткнув в недопитый «гордон», 
Вы цедите блюзы и женскую лесть. 
А мне – на восток, за железный кордон, 
Со мною – наган вороненный да честь. 

Там – красное счастье, расстрелы куют. 
Там душат ипритом, станицы горят. 
А здесь – патриоты, витии снуют 
И все говорят, говорят, говорят… 

Так пусть ваш вечерний заплаканный звон 
Приемлют Ла-Манш и Панамский канал, 
А мы – будем биться в железный кордон, 
Чтоб где-то, когда-то он трещину дал. 

Теперь Марианна смотрела прямо в зал. Слова падали мерно, холодно, как строчки расстрельного приговора.

И мы остаемся такими везде, 
Берсерки Галлиполи, кштарии Ясс! 
Ведь только и гаснуть кровавой звезде 
От светлых, как лед, ненавидящих глаз. 

Добро вам понять, как Россию спасать: 
Дымится гавана, и в козырях туз… 
А мне – провалившись в болото, стрелять 
В ползущих овчарок, в зеленый картуз. 

А там – ни ночей, ни рассветов, ни дней, 
Доколь не дойдет Воскресения весть, 
Но родина будет навеки моей: 
Порукой – наган вороненный и честь! 

– Женись на ней! – махнул рукой Липка. – И будет вам счастье от алтаря до самой расстрельной стенки!
Допил рюмку, поморщился, бросил в рот кусок остывшего мяса. Я, не став спорить, последовал его примеру. На закуске довелось настаивать мне. Когда мы ввалились в привокзальный ресторан, герр гауптман с ходу принялся строить перепуганных официантов. Wodka, Wodka und Wodka, ja!  Пришлось брать командование на себя. «Смирновской» не оказалось, взяли яблочный шнапс и загадочное «жаркое мясника», дабы окончательно не окосеть. Фон Липпе-Липский в очередной раз ругнул «гансов», не брезгующих печеной человечиной.
Мой поезд отходил через час. Я спешил в Кобург, на доклад к генералу Обручеву, а потом – в Женеву, где собиралось руководство «Лиги Обера».
– Женись! – упрямо повторил Фёдор. – Я ведь сразу смекнул, о каком кшатрии эта девица вещает. А ты что, Родион, вправду о завтрашней России говорил?
Я потянулся к бутылке, но в последний миг передумал. Шнапс – не водка, много не выпьешь.
– Нет, Липка, не говорил. Марианна – поэт, она так слышит. А вот жениться… Зачем мне советский агент на соседней подушке?
Поглядел в его разом протрезвевшие глаза, усмехнулся горько:
– Всё хуже, чем кажется, Федя. Наш Лев всего лишь поступил на большевистскую службу, честно и открыто. Он даже может сказать, что работает ради России, пусть и советской. В отличие от нас с тобой. Но он никого не предавал…
– Кроме Родины, – резко перебил фон Липпе-Липский. – Нашей Родины, Родион!
Налил шнапса, поднес к самому носу, поморщился.
– Гадость! И водка у них гадкая, и бабы, и песни… Знаешь, я честно пытался стать немцем. Предки, родственники, то да сё… Ни хрена, Родя! Я – русский и русским сдохну. Только России уже нет! И не будет, ни завтрашней, ни послезавтрашней. Мы с тобой жили в Империи, где все – русские. Я – остзеец, ты – малоросс, Лёва – выкрест. Русские, понимаешь? Империя погибла. Сталин, человек неглупый, пытается ее восстановить, но у него ничего не выйдет. У меня есть целая теория на этот счет…
Поймал мой взгляд, улыбнулся. Залпом опрокинул рюмку.
– Какой немец-перец без теории, правда? Не буду, Родион, скажу о сугубой практике. Родины уже нет, но наша война не кончилась. Так?
– Так! – выдохнул я. – Не кончилась! И никогда не кончится.
– Биться в железный кордон… Хорошо сказано, да. Но это не метод. Родион, я хорошо знаю, чем ты занимаешься. Служба у меня такая, ja. Так вот, ты ошибаешься. Нельзя платить лучшими жизнями только за право умереть дома. Умирать должны большевики, и не по одиночке, а скопом. Не око за око, а тысяча, десять тысяч голов за одного нашего. И я это увижу, Родя! Я оплачу счета. За всех – расстрелянных, замученных, изгнанных. За нашу погибшую Родину! И если для этого нужно будет вызвать Дьявола – я его вызову. Понял? Родион, я тебя спрашиваю: ты понял?
Я встал, одернул пиджак.
– Нет, Липа. Не понял.

Часть третья

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

Ричард Грай осторожно дотронулся до оконной рамы, поглядел на пальцы. И здесь пыль! Можно не пытаться, форточку – и ту заколотили. Лучше уж решетка, но со свежим ветром! Сейчас как раз дует харматан…
Он вернулся к столу, где лежали папиросы, достал очередную, привычно смял мундштук гармошкой. Закуривать не спешил, в комнате и так было душно. Вспомнился хитрый грек Деметриос с его всегдашним портфелем. Сейчас бы сюда одну из его игр! Кинул кубик, передвинул «лису», съел очередного «гуся». Потом еще раз, еще…
Игру из древнего города Ура бывший штабс-капитан подарил своему соседу и даже сыграл с адмиралом несколько партий. Один раз выиграл, но так до конца и не понял мудреных правил. Еще одна коробка досталась &amp;, но та играть не захотела, даже не открыла, дабы полюбопытствовать. Однако когда паковали вещи, и он предложил оставить игру здесь, в Эль-Джадире, &amp;, внезапно разозлившись, прижала коробку к груди, оскалилась…
Так и не закурив, Ричард Грай осторожно присел к столу, пытаясь не испачкаться. На пыльной столешнице вполне можно было играть в крестики-нолики, но у него не было даже спички. Стул все же пришлось развернуть, чтобы не погубить плащ. Теперь дверь оказалась за спиной, окно справа, прямо перед глазами – поломанный стул. Смотреть было не на что, оставалось лишь ждать обещанный кофе.
Чтобы отвлечься, он вновь вспомнил сегодняшнюю поездку, вывеску «Quatre saison», запах скверной кухни. Пока магазин работал, Ричард Грай не чувствовал себя одиноким в этом серо-черном мире. Некто невидимый постоянно был рядом. С очередной партией товара появлялись новые «сонные» гравюры, приходили книжки, журналы с «ноосферными» статьями. А в начале 1939-го он глазам своим не поверил, увидев новинку – затемненный стеклянный экран с девятью спрятанными сзади лампочками. Кто-то очень остроумно попытался заменить компьютерный монитор. Девять мигающих огоньков – азбука Белимова, сочетания цифр в виде световых сигналов. К экрану прилагалось несколько патефонных пластинок и огромные тяжелые наушники. N-контакты, методика Монро, основанная на использовании бинауральных ритмов. В его собственном ответвлении Мультиверса о ней узнают только в начале 1960-х.
Да, этот «некто» был рядом. Ричард Грай честно пытался его найти, писал письма, расспрашивал всех, кто имел отношение к странному магазину. Не получилось, невидимка не захотел выходить на свет. А потом закрылся и магазин. Бывший штабс-капитан был тогда в отъезде, когда же вернулся, след уже простыл.
Мудреное устройство с девятью лампочками спрятано в Касабланке. Остались гравюры – целая стопка. Ричард Грай покупал их скопом, но использовал крайне редко. Как ни крути, а «сонные файлы» – баловство, шутка гения. Великий Джеймс Грант надеялся через «платформы» в Гипносфере, загадочной вселенной сна, достичь невозможного – Бессмертия. Бессмертия нет, остались лишь картинки, простенький аттракцион для хорошего утреннего настроения.
Он еще раз мысленно перебрал черно-белые гравюры, исполненные в сложной технике «сухой иглы». Стоили они дорого, и Ричард Грай был по сути единственным покупателем. Больше всего запросили в последний раз, чуть ли не втрое. Продавец уверял, что «картинки» непростые, особенные. Бывший штабс-капитан заплатил, но даже не успел рассмотреть покупку.
«Особенных» он купил три или четыре. Гравюры лежали там же, в общей стопке, где-то ближе к середине…
Ричард Грай, щелкнув зажигалкой, прикурил, неодобрительно покосившись на полную свежих окурков чернильницу – и услышал шаги, близко, уже возле самой двери. Вспомнив об обещанном кофе, хотел встать, но в последний миг сообразил, что идут как минимум двое – конвой для единственной чашки явно избыточный.
Не встал и с места не двинулся, даже когда дверь открылась.
– Быстрее! Быстрее, я сказал!..
Знакомый усатый «ажан», обежав вокруг стула, в мгновение ока переставил многострадальную чернильницу на подоконник, выхватил из-за спины сложенную вчетверо скатерть. Вытирать стол не стал, так и постелил поверх пыли. За этим должен был последовать обещанный кофе, но на скатерти оказались две рюмки тяжелого хрусталя и бутылка. «Martell» 1940 года. Недурственно…
– Можете идти!
Когда дверь за усачом закрылась, Ричард Грай встал. Поворачиваться не спешил, сделал затяжку, другую.
– Рич! Откуда у тебя эта шляпа? Ты прежде никогда такие не носил!..
Обернулся.
– …Но это все-таки ты. Весьма удачно, не придется уносить коньяк обратно. Да! И вообще, ты появился очень вовремя, даже не представляешь, насколько!
Бывший штабс-капитан с трудом расцепил губы. Здороваться не хотелось, но он все-таки себя заставил.
– Привет, Даниэль!
Комиссар полиции Даниэль Прюдом, дернув усиками, расплылся в улыбке.
– Неужели ты не рад? А я с самой ночи, когда меня к телефону выдернули, предвкушаю. Коньяк я именно на подобный случай держал. Да-да! Сколько раз хотел соблазниться, но каждый раз говорил себе: нет, появится друг Рич, тогда вместе и выпьем!..
Ричард Грай, равнодушно кивнув, скользнул взглядом по новенькой, с иголочки, светлой форме. Портной очень старался, но спрятать изрядно выросшее комиссарское брюшко все-таки не удалось. А вот и медаль Сопротивления, Лотарингский крест на светлой бронзе.
Прюдом, кажется, понял – хмыкнул, а затем, не утерпев, коснулся пальцами награды.
– Представь себе! Месяц назад удостоился. Да! Скромничать не буду, рассчитывал на большее. Не кривись, Рич, не так уж много офицеров полиции помогали де Голлю. Это мне нужно обижаться. Тебя, весьма сомнительного русского турка, наградили раньше, и, между прочим, без всяких напоминаний… Ладно, не будем тратить времени зря!
Взяв со стола бутылку, ловко свинтил пробку, поднес к самому носу, дернул ноздрями.
– Что бы мы делали без контрабандистов, правда? Между прочим, Рич, я купил оба твоих катера. Да! Но бухту присмотрел другую, чуть подальше, зато к самому берегу можно подойти… Эй, Рич! Не грусти, не время!
Коньяк был уже в рюмках. Комиссар кивнул, поднял свою и внезапно стал серьезным.
– Знаешь, когда тебя похоронили и некролог напечатали, в «Старой цитадели» решили поминки устроить. Тебе бы понравилось. Да-да! Коньяк за счет заведения, желающим – русская водка. Твою любимую музыку играли, из Касабланки какого-то певца привезли. А я целую речь сказал. И знаешь, какую? Что хорошим человеком был мой друг Ричард Грай. Таким и остался, потому что я его смерть не видел. Да! И мы все не видели, поэтому и не будем раньше времени его хоронить. А потом взял со стола эту бутылку, чтобы вместе с тобой выпить. Да-да-да! На этикетке ресторанный штамп, можешь взглянуть. Или так поверишь?
Хлебнул коньяка, втянул воздух сквозь сжатые зубы, посмотрел выжидающе. Бывший штабс-капитан спешить с ответом не стал. Выпил до дна, поставил пустую рюмку прямо в центр скатерти.
– Верю, Даниэль. Отчего бы не сказать? В любом случае ты в выигрыше. Кстати, мне нужно продлить визу, разрешение на оружие и получить от тебя один франк. Это не слишком много?
Усики дернулись, маленькие серые глаз удивленно моргнули.
– Франк? Дорогой Рич, я тебе ничего не должен. Я – не Французский банк, я всегда отдаю долги вовремя…
Не договорил, неуверенно потер щеку.
– Ты насчет наших арабских красавиц?
– Месяц давно прошел. Твоя жареная колбаса так и не пришлась мне по вкусу. Я редко бьюсь об заклад, Даниэль, но еще реже проигрываю. С тебя франк.
– Но ты продлил срок, Рич! – короткий пухлый палец шпагой взлетел вверх. – Сам виноват, не желал ни с кем знакомиться, а там, между прочим, были такие пери! Да! Так что время у нас с тобой еще есть.
Бывший штабс-капитан нашел в себе силы усмехнуться:
– Хорошо, я подожду. Рад, что насчет всего прочего у тебя нет возражений.
Комиссар, на мгновение забыв об улыбке, взглянул угрюмо, подлил в рюмки коньяку.
– Эти бумаги – не самое важное, что тебе сейчас нужно, Рич. Ты и в самом деле прибыл вовремя, чтобы огрести свою долю неприятностей. Подозреваю, даже с процентами. Да! И твоему другу Даниэлю доведется тебя выручать.
Растянул губы усмешкой, кивнул на стол.
– Выпьем! За то, чтобы мы оба не забывали о своих обещаниях.
Ричард Грай помедлил, но потом все-таки взял рюмку.
– Можно и проще, Даниэль. За то, чтобы мы оба не забывали.

Затемнение
Эль-Джадира
Сентябрь 1943 года 

– Но это нечестно, Рич! Мы же друзья! Это… Это подло!
– Их было восемнадцать человек, Даниэль. Обычные гражданские, не комбатанты. Евреи, коммунисты, какой-то профессор, специалист по козявкам. Девять женщин, пятеро детей. Их депортировали, передали немцам, а те отправили их за проволоку. Думаю, от них уже остался только пепел.
– Да, это ужасно… Хотя, между прочим, коммунистов я и так был обязан арестовать согласно закону, а этот энтомолог, профессор Ожо, имел контакты с Лондоном. Да! Восемнадцать человек… Из Французской Африки было депортировано больше двух тысяч.
– Но этих восемнадцать депортировал ты, Даниэль. На протоколах твоя подпись. Помнишь, в котельной рассыпались бумаги? Мой друг Арнольд подобрал их и спрятал. Они, конечно, испачканы, но печать и подпись опознают без всякой экспертизы. Идея свалить все на твоего покойного шефа хороша, и я бы тебе охотно помог…
– Рич! А ты не подумал, что такие бумаги могут быть и у меня? Дело об исчезновении Жана Трентиньяна по кличке Марселец не сгорело, и свидетели живы. Да-да! Они кое-что вспомнили и могут вспомнить еще. А по поводу нового лекарства уже завели целое следствие. Лекарство же не твое, правда? Жил-был доктор, работал в лаборатории, изучал плесень…
– …А потом умер. Это тоже печально, друг Даниэль. Однако не забывай, что сейчас по всей Свободной Франции начинается великая охота на предателей. Толпа трусов выбежала на улицу и готовится линчевать тех, кто сотрудничал с бошами. Им нужны жертвы, причем живые, чтобы порвать их на части и тем доказать собственный патриотизм. У тебя есть подчиненные, они тоже виновны, а значит, набросятся первыми. И знаешь, почему? Потому что бумаг с их подписью нет, а с твоей – есть. Но это будет только началом. Не забыл Ночного Меркурия? Да, того самого, что выдавал беженцев? Другие его тоже помнят. Там уже не восемнадцать человек, вся сотня будет. Меркурия, как ты знаешь, ищут, но пока безрезультатно. Догадайся, кто станет первым кандидатом на эту вакансию, если протоколы попадут в трибунал?
– Что ты хочешь, Рич?
– Спасибо! Считай, половину я уже получил, ты спросил «что», а не «сколько»…Я скоро уеду, Даниэль, и вряд ли вернусь. В Эль-Джадире у меня никого не осталось, девочку я уже отправил в Нью-Йорк, Арнольда забираю с собой. Остальных… Остальных уже нет. Зато есть ты – и та сказка, которую мы с тобой сочинили, красивая сказка про героев и злодеев. Мужественные борцы Сопротивления – и гнусные коллаборационисты, продавшиеся проклятым бошам. Пусть эта сказка останется, друг Даниэль. Никто из наших людей не должен пострадать. Их не зарежут арабы, на них не упадет строительная балка, их не отдадут под трибунал. А когда начнут разбираться с предателями, моего имени в списках не будет. Понял, Даниэль? Даже если к тому времени меня похоронят.
– О чем ты, Рич? Почему – похоронят? Ты что, не с той ноги встал? Это, между прочим, не сказка, а чистая правда. Да-да-да! Разве мы не боролись? Да, мы боролись, мы спасали людей, мы помогали подполью, мы… Мы сражались с нацизмом, да! И даже если тебя… То есть, в любом случае я буду эту правду защищать. Да! Обещаю!
– Защищай, друг Даниэль, защищай. Только помни, что эта правда – про нас двоих, одного тебя она раздавит. И не обижайся, Даниэль, я не считаю тебя прирожденным предателем. Но человек слаб. Иногда ему страшно, иногда его прельщают соблазны. Так пусть эти восемнадцать депортированных станут твоими ангелами-хранителями и не позволят искуситься. Кстати, не пытайся искать бумаги, это очень вредно для твоего здоровья.
– Для нашего здоровья, Рич. Если я попаду в трибунал, от сказки… То есть, от нашей с тобой правды ничего не останется. Да! Уезжай и не беспокойся, твой друг Даниэль обо всем позаботится. И ничего не забудет.
– Даже про тот франк, что ты мне проспорил?
– Рич, иди к черту со своими шуточками! У меня от нашего разговора сердце схватило. Болит! Да! Вот… Вот здесь! И не смейся.
– Там селезенка. Не волнуйся, Даниэль, такие, как ты, живут сто лет, ничем не болея. Если, конечно, имеют хорошую память.

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

В кабинете пришлось снять не только шляпу, но и плащ. Странно, что ботинки оставили! Не кабинет – будуар пополам с музеем. Красный арабский ковер на весь пол, роскошные гардины на окнах, громадный стол темного дерева посередине. На стене слева – картина в тяжелой золоченой раме, «Эль-Джадира ночью» кисти Клода Верне. Луна на небе, луна на море, черный силуэт цитадели, паруса у пристани. Справа «Отдыхающий араб» самого Эжена Делакруа, оригинал ли, копия – не поймешь. Между окнами – портрет в полный рост, тоже масло и тоже в позолоченой раме. А ниже вазы со статуэтками, золотые медали под стеклом, два старинных мушкета в серебряной чеканке, кинжалы, сабли.
Ричард Грай уже бывал в этом кабинете, но всего пару раз – без серьезных причин беспокоить комиссара полиции незачем. Впервые переступив порог, бывший штабс-капитан прикинул, что здешняя обстановка напоминает даже не музей, а лавку скупщика краденого. Местные начальнички, как видно, не привыкли стесняться.
При друге Даниэле в кабинете ничего не изменилось, кроме, естественно, портрета. Вместо сурового маршала – носатый генерал, чем-то похожий на крепко побитого, а оттого и весьма рассерженного петуха. Когда Ричард Грай уезжал, петух был небольшим и черно-белым, теперь же вырос и расцвел красками.
– Сюда, мсье, за этот столик, – все тот же усатый «ажан» поспешил пододвинуть стул. – Садитесь и делайте вид, что газетку читаете. И, пожалуйста, ничего не говорите. Вообще ничего, не здоровайтесь даже.
Прежде чем сесть, бывший штабс-капитан поглядел на ковер. Пятно все-таки осталось, пусть и не слишком заметное. Прежний комиссар закончил свои дни именно здесь. Труп упал головой к левой стене. Кровь растеклась большой неровной лужей, Прюдом едва не испачкал ботинок, выругался шепотом, потом перекрестился… Сейф оказался спрятан за гардиной, у Даниэля тряслись руки, и открывать пришлось Арнольду.
И пахло гадко. Так, что и вспоминать не хочется.
– Кофе, мсье Грай.
– Благодарю. Признаться, заждался.
Усач улыбнулся не без гордости. Обещал человеку кофе – принес. Служба есть служба!
– Двое их там, – негромко проговорил он. – Военный и дама. Час назад из Касабланки приехали. В гостиницу – и сразу сюда.
Ричард Грай кивнул, но уже молча. Если уж просили ничего не говорить…
«Ажан» еще немного потоптался, затем не слишком умело щелкнул каблуками и был таков. Негромко хлопнула дверь. Бывший штабс-капитан покосился на портрет де Голля, но генерал сделал вид, что они не знакомы. Ричард Грай, пожав плечами, развернул газету, убедился, что она – позапрошлогодняя, и вдруг с полной ясностью понял, что и в самом деле прибыл вовремя. Тот, чьей волей он оказался на борту корабля-призрака, рассчитал все с точностью до минуты. Друг Даниэль прав, придется огребать по полной, с процентами и бонусами. Именно этого он хотел избежать, уезжая на Корсику, а после – в альпийские предгорья. Но побег не удался. Его заставили вернуться – в нужное время и в нужное место, чтобы увидеть в гостиничном зеркале своего Черного человека – и чтобы попасть сюда, к плохо замытому кровавому пятну.
А еще он прикинул, что особой разницы между бывшим белым офицером Родионом Гравицким и смешной девушкой из «сонной» гравюры нет. Вопрос в масштабе, в размерах отведенной им части Мультиверса, но отнюдь не в принципе. Ее мир со сказочными разбойниками и страшными сказками столь же реален, как и этот, серо-черный, из которого ему не позволено уйти. А еще разница в искренности, самой обычной, человеческой. «Я чем-то обидела молодого господина?» Для «господина» же эта черноглазая – даже не лягушка на лабораторном столе. Лягушка по крайней мере реальна, ей и посочувствовать можно.
«Здравствуйте, коллега! Надеюсь, этот простенький сон вам понравится…» Нет, ему не нравились разрезанные лягушки.
– …Сюда, сюда! Заходите, прошу. Прямо к столу, без всяких церемоний, мы здесь, в провинции, люди простые.
Ричард Грай поспешил взять в руки газету. Поднять повыше… Немного правее… Комиссаром Прюдомом он уже успел налюбоваться, остальных же сперва лучше послушать.
– К столу! К столу, пожалуйста!.. Так вот, мадам, убедительно прошу перевести слово в слово. Администрация Французской Африки и полиция Эль-Джадиры в моем лице пунктуально и точно соблюдают все подписанные соглашения. Да, да! Ни о каком саботаже и тем более укрывательстве не может быть и речи!..
Бывший штабс-капитан невольно улыбнулся. Друг Даниэль как всегда убедителен, с непривычки и поверить можно. Женщина, стало быть, переводчик…
– Он все о том же, товарищ майор. Юлит! Спросите его прямо в лоб, понаблюдаем.
Пальцы, сжимавшие газету, дрогнули. Русский переводчик! И, кажется, не просто переводчик. И даже не просто переводчица.
– Садиться не будем, капитан. О-о-от… Переведите ему…
Военный и дама… С дамой все ясно, осталось послушать военного. Ричард Грай с трудом удержался, чтобы не разжать пальцы, сжимавшие старую бумагу. И так понятно: стол, как положено, Т-образный, гости стоят у нижней черточки слева, всего в нескольких шагах.
– Господин начальник полиции! Как сказал великий вождь советского народа, верховный главнокомандующий Красной армии товарищ Сталин, советский народ не ставит перед собой задачу уничтожения Германии, но преследует цель ликвидации фашистского государства, о-о-от… И его вдохновителей, уничтожения гитлеровской армии, разрушения ненавистного «нового порядка» в Европе и… О-о-от… И наказания его создателей…
Ричард Грай отхлебнул кофе, не чувствуя вкуса. В смысл слов он пока не вдумывался, слушал голос. Красивый баритон, низкий, почти артистический, хоть в дикторы бери. «О-о-от» – отдышка, значит, что-то с легкими. Сложить все вместе – интеллигент из «бывших», возрастом за пятьдесят, полный, лицо наверняка красное, отвислые щеки.
– …Советское правительство считает своим долгом довести до сведения всего цивилизованного человечества… О-о-от… Всех честных людей во всем мире сведения о чудовищных преступлениях, о-о-от… Совершенных гитлеровской армией и ее пособниками – и потребовать наказания виновных. Компетентные органы уже начали сбор доказательств и… О-о-от… И непосредственный поиск скрывающихся от правосудия гитлеровцев, а также их сообщников из числа предателей и фашистских наймитов…
Похоже, «баритон» заучил речь наизусть. Ничего интересного, разве что полузабытый украинизм «наймит», столь популярный у советских пропагандистов. Бывший штабс-капитан прикинул, как дама в капитанском чине переведет «наймита» на язык Вольтера. «Mercenaire»?
– …Mercenaires vils et méprisables , – твердо выговорила женщина практически без акцента.
– …На территории Французской Африки, в Алжире и Марокко, в настоящее время скрывается ряд лиц, о-о-от… Совершивших преступления на территории СССР. Наша комиссия осуществляет поиск этих предателей. Их выдача правительством Франции предусмотрена соответствующими соглашениями. О-о-от… Наиболее опасным среди разыскиваемых нами нацистских пособников является враг трудового народа, о-о-от… Белоэмигрант и фашистский агент Гравицкий Родион Андреевич, выдающий себя за гражданина Турецкой республики, о-о-от… Ричарда Грая…
– …Feignant d’кtre un citoyen de la République Turque…
Он не выдержал и опустил газету.
– …Летом и осенью 1941 года Гравицкий, о-о-от… Действуя в составе диверсионного подразделения немецко-фашистской армии, активно участвовал в уничтожении бойцов и командиров РККА, в ведении разведки, о-о-от… А также в уничтожении мирных жителей…
– …La destruction de civils innocents…
Женщина была в цивильном – американский плащ с поясом, модный серый берет, темная сумка на плече. Такой она и представлялась, не хватало лишь легкого запаха дорогих духов. «Баритон» же удивил: не старше тридцати, плечистый, костлявый – и бледный, словно рыбье брюхо. Шинель дорогого сукна, желтые ремни, командирская сумка коричневой кожи. Лицом красив, приметные темные брови, красная полоса шрама на щеке.
– …С особой жестокостью уничтожались, о-о-от… партийные и комсомольские работники, а также сотрудники органов безопасности, члены их семей и родственники. О-о-от… По имеющимся данным, только лично Гравицким убито не менее двадцати человек, в том числе семья начальника, о-о-от… Начальника Управления НКГБ по Белостокской области…
Дальше он не слушал – смотрел. Слова обезличились, начали исчезать, превращаясь в легкие дождевые капли. Тук-тук-тук… Кап-кап… А вот смотреть было интересно. Комиссар Прюдом, вовремя спрятав улыбку, каменным монументом возвышался над столом. Лицо – суровая маска, брюшко втянуто, бронзовая медаль светится геройским огнем. Подкачал лишь взгляд из-под слегка насупленных бровей, по-прежнему веселый, с легкой хитрецой. Таким Даниэль был всегда, даже когда смотрел на труп своего шефа, лежавший тут же, возле стола. Лицо белое, как мел, губы закушены до крови, а вот глаза…
– …Гравицкий, являясь активным функционером так называемой «Лиги Обера», преступной террористической организации белой эмиграции, регулярно, о-о-от… Регулярно предоставлял немецко-фашистской разведке сведения о советском подполье, о местонахождении партизанских отрядов, о радиосвязи, о-о-от… нелегальных групп. Пользуясь предоставленными Гравицким данными, немецко-фашистская контрразведка сумела зимой 1941 года осуществить массовые аресты…
– …Procéder а des arrestations de masse…
…Тук-тук-тук… Кап…
Женщина переводила, почти не напрягаясь и не подыскивая слова. На грубо слепленном лице – выражение легкой брезгливости, губы без всякого следа помады двигались резко, глаза смотрели прямо на стоявшего перед ней комиссара. Пальцы же были неспокойны, словно живя своей отдельной жизнью – скользили по столешнице, без всякой нужды трогали сумку. Вероятно, заметив это, переводчица поспешила исправиться. Левая ладонь сжалась в кулак, правая легла на стол…
…Тук-тук-тук… Кап-кап…
«Баритон» же… «Баритон», кажется, слышал только себя. Он даже не пытался делать паузы между фразами, и женщине уже дважды пришлось касаться его локтя. Говорить майору было не слишком удобно, «о-о-от» перебивало речь все чаще, «баритон» спешил, недвижное лицо становилось все более бледным, неживым…
…Тук-тук-тук… Кап…
– …Стремясь избежать ответственности, о-о-от… и скрыться от карающей длани советского правосудия, Гравицкий в августе 1944 года попытался имитировать собственную гибель, сам же, о-о-от… Сам же скрытно перебрался на территорию Французской, о-о-от… Французской Северной Африки, где и скрывается по сей день. Советские компетентные органы получили достоверную информацию, что в этом ему активно помогают фашистские элементы из числа местной французской администрации. О-о-от… В связи с этим советское правительство решительно, о-о-от… Решительно требует…
– …Demande avec insistance…
Тот, кто был когда-то Родионом Гравицким, без особых чувств прикинул, стоит ли обижаться на друга Даниэля, умудрившегося если не поставить его к расстрельной стенке, то уж точно посадить. Рассудил – не стоит. Положение, в котором оказался комиссар полиции, и впрямь хуже губернаторского. Из Касабланки приезжают по грешную душу фашистского наймита Ричарда Грая, который днем раньше, совершенно не скрываясь, появляется в городе.
…Обижаться не стоило, но пожалеть о собственной недальновидности было можно. Уезжая в августе 1943-го, следовало оставить в Эль-Джадире не живого, хоть и перепуганного, друга, а светлую память о нем. Даниэль Прюдом в виде портрета с черным крепом в уголке вел бы себя куда более смирно.
Тук-тук-тук… Кап-кап…
Бывший штабс-капитан подивился собственной кровожадности. «Астра» была при нем, надежно спрятанная под пиджаком. Чихавшие от пыли «ажаны» не только не озаботились личным обыском, но даже не спросили об оружии. Теперь Ричард Грай, сидя у стенки с пожелтевшей газетой под носом, мог позволить себе предаться фантазиям, самую малость, чуть-чуть. Скажем, о том, что стрелять следует сразу, даже не вставая, первой пулей валить женщину, как самую опасную, причем насмерть, в голову. «Баритона» пощадить, прострелить колено и руку, чтобы не пытался хвататься за пистолет. Значит, еще две пули… Что успеет друг Даниэль за эти секунды? Да ничего, даже выражение лица сменить. Разве что рот откроет.
Стрелять он, конечно же, не стал. Усмехнулся, одним глотком допил холодный кофе и только тогда сообразил, что в кабинете стало тихо. Слова-капли уже не падали, гости не стояли столбами, а переглядывались, комиссар же…
– …И все-таки прошу садиться. Прошу! Да-да! Мадам, умоляю, уговорите своего решительного спутника. Разговаривать стоя крайне непродуктивно. Прошу, прошу!..
Переглянулись, отодвинули стулья.
Сели.
– Дамы и господа! Я с огромным, подчеркиваю, огромным вниманием выслушал все вами сказанное. Да! И полностью с вами согласен. Нацистских преступников ждет скорое и беспощадное возмездие…
Ричард Грай невольно залюбовался другом-приятелем. Уже и улыбка на месте, и румянец на щеках, и в глазах огонь. Если не дракон, так уж точно дракончик.
– …И прежде всего, опять-таки полностью с вами согласен, мы обязаны найти и арестовать преступника. Да, найти! Да, арестовать!..
Дракончик был грозен, но странно весел, и бывший штабс-капитан тут же устыдился собственных мыслей. В августе 1943 года его друг был просто обречен на жизнь. Слишком умен – и слишком эту жизнь любит.
– Итак, Ричард Грай, тот самый Ричард Грай, который проживал во вверенной мне ныне Эль-Джадире… Дай бог памяти… С 1935 года наездами, а с лета 1940-го – постоянно. Да, вы знаете, был такой. Совершенно верно…
Усики дернулись. Прюдом, не удержавшись, бросил быстрый взгляд в сторону того, кто сидел за столиком, моргнул.
– Кстати! Совсем недавно я его вспоминал. Да-да! И знаете по какому поводу, дамы и господа? Вот… Где-то здесь…
Брюшко втянулось. Пальцы вцепились в ящик стола, отодвинули…
– Да-да, именно это.
…Черная кожаная папка. Пожелтевшая газета. И листок машинописи, тоже успевший слегка пожелтеть.
Гости вновь переглянулись, но больше ничего не успели. С невиданной резвостью дракончик, сорвавшись с места, подскочил, положил газету на стол.
Легкий шелест страниц.
– «Известия»? – в голосе «баритона» сквозило изумление.
– «Известия», 21 февраля 1943 года, – равнодушно констатировала женщина. – Как это понимать, господин комиссар?
Прюдом выпрямился, двинул брюшком:
– Нечего понимать, мадам, все сказано прямо. У меня на столе лежит заверенная копия из посольства, но вам, конечно же, интереснее оригинал. Там подчеркнуто, прочтите.
На этот раз перевода не последовало. «Баритон» дернулся, но женщина уже нашла нужное. Скользнула глазами по тексту, резко выдохнула:
– «Французское Марокко, город Эль-Джадира, гражданину Турецкой республики господину Ричарду Граю и гражданину Французской республики господину Даниэлю Прюдому…»
Комиссар нахмурился, посуровел взглядом.
– «Примите мой привет и благодарность Красной Армии, господа, за вашу заботу о бронетанковых силах Красной Армии. Согласно вашей просьбе, танки, построенные на присланные вами средства, будут названы “Касабланка” и…»
Женщина сделала паузу, взглянула недоуменно:
«…и “Патриот Даниэль Прюдом”. Желаю вам успехов в нашей совместной борьбе с фашизмом. И. Сталин».
– Да! – вскричал патриот Прюдом, едва дослушав. – Да! Да, да!.. Господин майор! Мадам! Это подписал сам маршал Сталин. Кстати, чуть выше напечатано наше с господином Граем письмо, которое мы написали этому поистине великому руководителю и полководцу. Да! Прочитайте, прочитайте! Там все сказано, я, человек скромный, не буду лишний раз повторять.
На этот раз друг Даниэль позволил себе не моргнуть, а подмигнуть, причем точно по адресу, благо гости увлеклись чтением. Бывший штабс-капитан лишь покачал головой. Мсье комиссар прав: скромность, конечно же, украшает человека. В черновике письма Сталину танки предполагалась назвать «Касабланка» и «Эль-Джадира», но в последний момент Прюдом заявил, что нуждается в моральной поддержке, кругом – одни враги, и лишнее напоминание о его скромном вкладе в антифашистскую борьбу было бы очень кстати. Заканючил, принялся просить, заглядывать в глаза, сопеть. Ричард Грай засмеялся и махнул рукой. Пусть будет «Патриот»!
Между тем «баритон» явно не желал сдаваться. Встал, ударил злым взглядом.
– Господин комиссар! Налицо страшная провокация! Эта газета, о-о-от… не имеет и не может иметь отношения к фашистскому, о-о-от… Фашистскому преступнику Граю, виновному в бесчисленных преступлениях, о-о-от… Эта газета… Это священное, о-о-от… священное имя…
Схватился за грудь, открыл рот, пытаясь поймать непослушный воздух.
– Господин комиссар! Следует уточнить, о каком именно человеке идет речь, – равнодушно перевела женщина. Теперь она тоже смотрела на того, кто сидел за столиком. Взгляды встретились, и бывший штабс-капитан слегка наклонил голову.
– Уточнить? – подхватил Прюдом. – Но господин майор употребил какое-то иное слово. Мне даже показалось, что это слово…
Женщина поморщилась:
– Вам показалось, господин комиссар. Мой спутник, к сожалению, не совсем здоров, месяц как из госпиталя. Между прочим, майор воевал с 1941 года, был дважды ранен, фашисты уничтожили его семью…
Она говорила это, конечно же, не комиссару. Тот понял, взглянул выразительно, но предпочел промолчать. Вернулся к столу, вновь открыл черную папку.
– Переведите господину майору, мадам. Здесь собраны все документы. Ричард Грай – это действительно Родион Гравицкий. Но он не мог совершать преступления в России, поскольку в 1941-м году проживал здесь, в Эль-Джадире. Да-да! Если и уезжал, то всего лишь на несколько дней, у полиции на этот счет имеются самые точные сведения… Вот, кстати, копия документа о присвоении ему звания капитана французской армии, подписал сам генерал де Голль. Да! Его же указ о награждении господина Грая медалью Сопротивления… А вот документы о том, чем господин Грай… Э-э-э… Рискну уточнить: мы вместе с господином Граем занимались в эти годы. Убедительно прошу ознакомиться.
Папка щедро поделилась содержимым со столешницей. Газетные вырезки, документы на бланках и без, фотографии, конверты разного размера. Теперь настала очередь моргать бывшему штабс-капитану. Комиссар перехватил его взгляд и самодовольно ухмыльнулся.
– Это не относится к делу, – с немалым трудом выговорил майор. – Хочу напомнить, о-о-от… Хочу напомнить, господин комиссар, что речь идет об уничтожении, о-о-от… Уничтожении советских военнопленных, о расправах с мирными жителями, о-о-от…
– …Des massacres de civils…
Даниэль Прюдом, покачав головой, взглянул не без укоризны:
– Я и не пытаюсь спорить с уважаемым представителем великой союзной державы. Да! Но полиция Эль-Джадиры в моем лице заинтересована прежде всего в установлении истины. Вы говорите о немецком пособнике, о преступнике, уничтожавшем мирных жителей. Да-да! Однако мы точно знаем, что нелегальная группа под руководством капитана Ричарда Грая – и при моей скромной помощи – спасла от депортации и высылки в нацистские лагеря более двухсот человек. Взгляните на документы, господин майор!
«Баритон» шагнул вперед, бросив беглый взгляд на бумаги, и внезапно что есть силы врезал кулаком по столу.
– Бумажки! Это все филькина грамота, о-о-от…
Женщина подскочила, ухватила за локоть, но майор яростно замотал головой.
– Ты, полицай! Куда ты его спрятал? Покажи нам своего, о-о-от… своего героя, тогда и поговорим. Понял? Где Ричард Грай? О-о-от… Где скрывается?
Прюдом невозмутимо поглядел на переводчицу.
– Où est Richard Gray? Où est-il caché?
Бывший штабс-капитан прикинул, что «баритон», возможно, не чекист и не дипломат, а самый обычный служака, политесу не ведающий. Такому легко угодить в простейшую полицейскую «мышеловку». Но сочувствовать Ричард Грай не стал. Как ни крути, эти двое пришли по его душу.
Между тем господин комиссар уже стоял рядом. Пухлые пальчики легко щелкнули по старой газете, усики удивленно дернулись.
– Рич, наши уважаемые союзники почему-то думают, что ты скрываешься. Ты не давал им повода? Мадам! Господин майор! Мой друг, капитан Ричард Грай, кавалер медали Сопротивления, все это время, как видите, находился здесь, в этом кабинете. Да! Но вы были столь красноречивы, что даже не дали мне времени вас представить. Извини нас, Рич!.. Дамы и господа! Позвольте рекомендовать: Родин Гравицкий!
Вставать бывший штабс-капитан не стал, сидел молча, слушая равнодушный голос женщины, переводившей очевидное. Краем глаза он заметил откровенную ухмылку на розовощеком лице друга Даниэля. Тот был определенно доволен собой. Ничего не скрыл, не солгал, всем угодил…
Не всем! Бледное лицо «баритона» дернулось, пальцы скользнули к кобуре.
– О-о-от!.. Требую… Требую немедленно задержания преступника! Согласно соглашению, о-о-от… Соглашению между СССР и… и Французской республикой!..
Пистолет все же не выхватил, помешала женская рука, вцепившаяся в локоть. Перевел дыхание, тяжело шагнул вперед, к самому столику.
– Требую!.. Убийцу, фашистского наймита, о-о-от…
Ричард Грай неспешно встал, поймал яростный ненавидящий взгляд и, не выдержав, дернул губы в усмешке. Майор оскалился, вновь попытался схватиться за кобуру.
– У вас есть какие-то документы? – невозмутимо поинтересовался комиссар. – Напомню, что вы требуете выдачи иностранного гражданина, имеющего вид на жительство во Французской республике, офицера нашей армии и, между прочим, человека, которого лично благодарил маршал Сталин. Да! Вы же пока не предъявили мне ни одной бумаги.
«Баритон», отвечать не пожелав, так и стоял, не отводя взгляда. Заговорила женщина, тоже спокойно, с легким оттенком брезгливости:
– Вы получили телеграмму от своего начальства в Касабланке, господин комиссар, этого вполне достаточно. Напомню, согласно подписанному соглашению о выдаче преступников, СССР не обязан предъявлять доказательства, достаточно лишь требования.
Затем заговорила по-русски, переводя уже сказанное, но «баритон» даже не дослушал.
– Сговор у них, товарищ капитан. О-о-от… Ничего, предъявим, о-о-от… Мы – люди запасливые…
Скривился, словно от боли, поймал губами воздух.
– Прямо сейчас поеду в Касабланку, о-о-от… Оформлю, о-о-от… Оформлю бумаги, чтоб все печати были, и завтра вернусь. А вы тут присмотрите, о-о-от, чтоб не скрылся из города, вражина… Пошли, нечего здесь оставаться!
Майор с силой провел ладонью по лицу и, коротко кивнув, шагнул к выходу.
– Но куда же вы, дорогой друг? – изумился Прюдом, устремляясь вслед за гостем. – Мы же только начали разговор, нам следует многое обсудить!..
«Баритон» даже не обернулся. Хлопнула дверь. Комиссар после короткого раздумья устремился следом. Женщина проводила его взглядом, а затем быстро повернулась:
– Сегодня в восемь вечера на набережной. Там, где пушка.
Ответа дожидаться не стала.
Ушла.

Оставшись в кабинете один, Ричард Грай подошел к столу, где неровной горкой лежали бумаги из черной папки. Ничего трогать не стал, пододвинул стул, присел рядом. Друг Даниэль неплохо разыграл комедию, но кончится все не слишком весело. Французские власти не станут долго спорить с победоносным Сталиным, особенно из-за какого «турка». Про звание же и медаль предпочтут просто забыть. «Полицай» Прюдом подпишет еще один протокол о депортации, извинится, может быть, даже всплакнет.
Он покосился на дверь. Можно, конечно, выйти, выбраться из здания, попытаться скрыться. Вероятно, тот, кто так вовремя вернул его в этот город, хотел именно этого. Наймит и фашистский преступник удирает, боясь даже оглянуться – забавное, что ни говори, зрелище, можно вволю поулюлюкать, посвистеть вслед. Почему-то вспомнились обещанные разбойники из сна-«картинки». Его серо-черный мир, как ни крути – тоже сон, и тоже с кучей злодеев. Разница лишь в том, что здесь нельзя ни проснуться, ни умереть.
Поверх всех бумаг лежала газета. Ричард Грай протянул руку, переложил покрытый черными значками лист поближе. Английская… Нет, американская, «New York Herald». Чей-то синий карандаш отчеркнул начало статьи. «When we sailed, I asked the man…»
«Когда мы отплывали, я спросил этого человека: чем я могу помочь, когда вернусь в Соединенные Штаты? Он ответил мне одним словом: молчите!»

Крупный план
Севернее Эль-Джадиры
Сентябрь 1942 года 

– …Дамы! Господа! Пожалуйста, соблюдайте спокойствие. Все предусмотрено, бухта под охраной. Пожалуйста, разберитесь по группам, но не подходите к самой воде. Повторяю: к воде без команды не подходите, держитесь в десяти шагах. Итак, первый катер – сюда, где лодка. Не стойте, сразу садитесь. Второй – идите вслед за мной…
&amp; говорила громко, волнуясь, сглатывая слова, и я невольно поморщился. Не хотел же брать, но все-таки упросила. Героиня-подпольщица, два кило соплей.
– …Теперь будем ждать. Пожалуйста, не курите и не говорите громко. И не беспокойтесь. Мы под надежной охраной…
– А мы действительно под надежной охраной? – поинтересовался я, нащупывая в кармане папиросы. Курить и в самом деле не стоило, но очень уж хотелось.
– О, мсье Рич! Можете не беспокоиться. Мы перекрыли дорогу, я поставил патруль у перекрестка. В документах все чисто. Ловим контрабандистов, мсье, обычная операция…
Зубастая усмешка сержанта Анри Прево была прекрасно различима даже в полной темноте. Иногда такие улыбчивые раздражают, но не в этом случае. Вот если бы Прево перестал улыбаться…
– Только мадемуазель Анади следовало бы все же надеть пальто. Уже сентябрь, мсье Рич, ночи прохладные.
Я покосился в сторону почти неразличимого во тьме берега. С катеров должны просигналить. Синий – значит, все в порядке…
– Как вы ее окрестили, сержант? Анади?
– Она так сама назвалась, мсье Рич, – Прево развел огромными ручищами. – Сказала, что это ее подпольный псевдоним. О, маленькая мадемуазель очень храбрая, мсье Рич, я бы гордился такой дочерью!
– Маленькая, – хмыкнул я. – Вымахала за последний год, скоро меня повыше будет.
«Анади» – AND. Кажется, &amp; надоело быть типографским значком.
Папиросу я все-таки достал, сложил мундштук гармошкой, прикусил зубами. Зажигалка… Нет, пожалуй, не стоит. Чужих в бухте нет, подчиненные Прево перекрыли дорогу, а группа «Зет», она же Zagradotryad, расположилась на небольшом мысу на случай нежданных гостей со стороны океана. И сержант, и Арнольд – люди надежные, но… Но береженого бог бережет.
Анади… Выдумала же!
Пока все шло по плану. Берег, люди, корабль в океане, два катера. Как выразилась &amp;, «предусмотрено». Только мы с Марсельцем знали, что у плана имеется слабое место, ахиллесова пята. Второй катер пришлось просить у арабов, они обещали, но верить «ratonnades»  нельзя. По сравнению со здешними Хасанами и Ахмедами, Марселец – кавалер ордена Золотого Руна. Он-то и занимается столь нужным нам катером, контрабандисты – его епархия.
– Проверьте, пожалуйста, документы! – донеслось из темноты. – Напоминаю, документы понадобятся сразу по прибытии на борт, поэтому держите их поближе. Дамы с детьми! В море будет холодно, не забудьте о теплой одежде. Дамы! Господа! Кто еще не успел внести деньги, прошу передать их мне. У кого не хватает, не страшно, но обязательно скажите, чтобы я знала…
Обычно с беженцами общался я, но сегодня был большой выход &amp; в свет. Ничего, что в полной темноте, так даже лучше, не запомнят лица. Мало ли кто там есть, среди этих перепуганных?
– Сигнал, мсье! Синий!..
Сержант уже был на ногах, ручища указывала в сторону океана, но я и сам успел заметить. Синий огонек, пока только один.
– Пошли!
Так и не выкуренная папироса упала на песок. До берега – полсотни метров, синий огонек уже близко, негромко гудит мотор. Неясный темный силуэт…
Катер!
&amp; старалась не зря. Беженцы, почти невидимые в темноте, сидели тихо, никто даже не попытался встать. Предосторожность не лишняя – с моря могут подобраться не только друзья. Синий сигнал – еще не гарантия.
– Эй, на берегу! Чесма! Все в порядке!..
Можно перевести дух. Голос его превосходительства я узнал сразу. Но главное – «Чесма». Александр Капитонович, человек предусмотрительный, озаботился паролем. Если бы к его боку приставили пистолет, он прокричал бы что угодно, но не назвал бы место давней славы Флота Российского.
– Сигнал принят, – крикнул я. – Подходите ближе, начинаем погрузку!
Из темноты возникла &amp;, взглянула вопросительно.
– Первый катер, – скомандовал я. – Пока только первый, поняла?
Кивнула. Сгинула.
– Дамы, господа! Первая группа, первый катер! Повторяю: первый катер…
Черные тени на берегу шевельнулись, нерешительно двинулись к воде, сначала медленно, потом быстрее, кто-то попытался бежать, споткнулся…
– Осторожнее, пожалуйста! Осторожнее!.. Спешить не надо, мы успеем, катер заберет всех!..
Кажется, послушались. Я облегченно вздохнул. &amp; вроде бы справляется, а на катере его превосходительство живо наведет порядок.
– Сигнал, мсье! Синий!..
Я оглянулся. Второй катер!.. Кажется, все получилось, но я решил не торопиться. Пусть подойдет поближе. Пароль на этот раз не предусмотрен, зато должен появиться Жан Марселец собственной персоной…

– Сколько они еще хотят? – поморщился я. – Тысячу? Больше?
– Две с половиной. Крысаки поганые!..
Марселец, сплюнув, негромко помянул кровь христову вкупе с его же ребрами, затем бросил взгляд на темный силуэт катера.
– Понимают, гады, что у нас выхода нет. Как поступим, Рич?
Я пожал плечами:
– Заплатим. Деньги нужны сейчас?
– Да…
Надо было спешить. Вторая группа уже стояла у кромки прибоя, &amp; что-то негромко рассказывала, то и дело указывая на невидимый в темноте горизонт. Наверное, о корабле, который обязательно дождется, примет на борт, отвезет в спасительную даль…
Я шагнул к самой воде, махнул рукой:
– Эй, на борту! Я Ричард Грай. С кем я могу поговорить?
Несколько секунд темнота молчала, затем донеслось негромкое:
– Со мною, Ришар-сейид.
Кто-то невысокий, крепкий, широкоплечий c легким плеском спрыгнул в воду. Выбрался на берег, шагнул ближе.
– Маса эльхер, сейид!  Это действительно вы?
Голос, молодой, немного хриплый, показался знакомым. Неудивительно, в последнее время с местными приходилось встречаться почти каждый день.
– Собственной персоной. Добрый вечер, я принес деньги.
Широкоплечий подошел ближе, всмотрелся. Трудно сказать, что он сумел разглядеть. Лично я увидел лишь голову, обмотанную платком-куфией.
– Да, это вы… Ришар-сейид, я не знал… Мы не знали, что вы в этом участвуете!..
Я вновь поглядел на берег, на замерших в ожидании людей. Две с половиной тысячи – еще ладно, но на восточные церемонии времени уже не оставалось.
– Деньги у меня с собой. Подсветите фонариком.
Голова в платке нерешительно качнулась.
– Ришар-сейид, мне, право, очень неудобно. Вы помогали нам лекарствами, ваше новое средство спасло мою племянницу. Если бы мы знали, сейид, что это – ваша затея…
Он замолчал и внезапно дернул рукой, указывая на берег.
– Марселец сказал, что это яхуди… евреи. Ришар-сейид, зачем вы спасаете евреев? Они бы пальцем не пошевелили, если араба или русского ставили бы к стенке. А раз они хотят убежать от тюрьмы, пусть платят!..
– Тюрьма – это одно, – сдерживаясь, проговорил я. – Печь крематория – совсем другое. Слово «крематорий» вам понятно? Кстати, там не только евреи, есть даже двое русских, если уж вы их помянули.
Платок на голове широкоплечего еле заметно качнулся. Смех – короткий, злой.
– Печь… Ришар-сейид, яхуди умеют оплакивать свои бедствия, но их слезы быстро оборачиваются жемчугом. Однако сейчас не время спорить. Вы спасаете наших детей, значит, имеете права спасать и всех прочих. Пусть грузятся, мы доставим их на корабль. Вы будете должны нашей семье тысячу франков, но с отдачей можете не спешить. Да пребудет с вами Аллах, сейид!..
Поклонился, махнул рукой кому-то на катере. Негромко заворчал мотор.

– Сэр! Одну минутку, сэр! Мне надо с вами переговорить!..
Почти все уже погрузились, этот же, длинный словно жердь, с заметной картавинкой в голосе, вернулся с полдороги. Заступил путь, выставил вперед узкую худую ладонь.
– Это не займет много времени, сэр! Моя семья не смогла заплатить, у нас просто нет денег. Но я не бедняк, мне лишь надо попасть на корабль и послать радиограмму. На чей адрес оформить перевод? Я понимаю, это все нелегально, вы очень рискуете.
Вновь не увидеть лица. Но выговор не спутаешь – Штаты, Восточное побережье.
…И снова деньги. Но этот человек прав, иного оружия у нас пока нет.
– Потратьте то, что должны, на своих спутников. Не все могут посылать радиограммы. Идите, вам пора на катер.
Он кивнул, но не сдвинулся с места.
– Сэр! Чем я могу помочь вам и вашим друзьям, когда вернусь в Соединенные Штаты? Поверьте, у меня есть возможности. Скажите, чем?
– Молчите, – даже не думая, ответил я. – Даже когда кончится война, все равно молчите. У арабов есть пословица: сделай добро и брось его в реку. В нашем случае – в океан.
Уже поднимаясь на борт, человек внезапно обернулся, поднял руку:
– Отпускай хлеб твой по водам…
Мотор заработал в полную силу, маленький кораблик рванулся вперед.
– Потому что… по прошествии многих дней… опять… найдешь его…
Катер уходил, черный силуэт исчезал в повисшей над океаном безвидной мгле. Неясное пятнышко… Точка… Еле слышный звук мотора слился с шумом прибоя, а я все стоял, смотрел, смотрел.
Отпускай хлеб твой по водам…
Самое время давать сигнал к отходу. Что бы ни случилось там, в темном море, мы уже ничем не сможем помочь. Можно лишь надеяться – и ждать. Но я все медлил, стоял, прислушивался, вглядывался во тьму. Еще немного, чуть-чуть…
Пора!
Тонкий острый луч прочертил в темном небе восьмерку – раз, другой, третий. Я спрятал фонарь, обернулся.
– Это я, – сообщила &amp;, беря меня за руку. – Дядя Рич, ты чего такой мрачный? Все же хорошо прошло?
Я пожал плечами.
– Штатно. Можешь веселиться. Разрешаю петь и плясать.
– Правда?
Отступила на шаг, улыбнулась.

Время вишен настает, 
И соловей поет, 
И дрозд летит на праздник… 

Я открыл рот, дабы пресечь, но из темноты кто-то подхватил хриплым шепотом:

Все сердца любви полны, 
И в солнце влюблены… 

На меня надвинулось нечто большое, черное. С немалым трудом я сообразил, что это всего лишь плащ – хорошо знакомый черный плащ, форменный с капюшоном. Сержант Прево экипировался по погоде.
– Я дал команду снимать посты, мсье, – Анри привычно улыбнулся, став похожим на пришедшего к финишу рысака, от радости вставшего на задние ноги. – У меня машина, могу подвезти вас и мадемуазель Анади…
Мы с &amp; переглянулись.
– Лучше заберите Арнольда с его пулеметом, – рассудил я. – А то нарвется на патруль…
Я поглядел на едва различимую в темноте горку. Парни из группы «Зет» опять будут недовольны. Не удалось пострелять!
Внезапно &amp; дернула меня за руку.
– Дядя Рич. Там, впереди… Кажется… Точно! «Порядок любит он и слог высокопарный…»
– Где? – поразился я. – Не может быть!
– Ну, отчего не может, Рич? – бодро возразила темнота. – «Делец и семьянин, весьма он трезв умом…»
Господин Прюдом гордо соткался из мрака. На нем оказался такой же черный плащ с капюшоном, надвинутым на самый нос. Руки в карманах, незажженная сигарета в зубах.
– О, шеф! – растерянно проговорил сержант, отступая на шаг.
– Да! – победно отозвался Даниэль, доставая зажигалку. – Специально не курил, чтобы не нарушалась маскировка. А чего вы так удивлены? Я выполняю свой долг! Долг патриота и… И официального представителя Сражающейся Франции, черт побери! Да-да! И не зря, у нас все прошло великолепно. Что значит мое руководство!..
Закурил, покосился на обомлевшего Прево.
– А вы, сержант, считали, что ваш начальник – приспешник преступного режима? Напрасно! Без моей помощи вы бы и шага не сделали. Да! Кстати, вы же, кажется, ловите контрабандистов? Так не стойте на месте, ловите!..
– Да-а, шеф. Как прикажете, шеф!
Анри покосился в мою сторону. Я кивнул. Так будет даже лучше, пусть нас по домам развезет сам заместитель городского комиссара.
– Видишь, Рич, – Прюдом подошел ближе, гордо расправил плечи. – Я не остался вдали от битвы!..
– Вы не остались, дядя Даниэль, вы спрятались, – без излишней вежливости рассудила &amp;.
Из-под капюшона донеслось веселое хмыканье.
– О, наша маленькая героиня! А-на-ди. Как я понимаю, Диана, только буквы переставлены. Ваше второе имя, мадемуазель, насколько я помню?
Что значит полицейский! Я бы полгода соображал. Действительно, второе имя – но не настоящее, а то, что в документах.
– Дядя Даниэль не спрятался, а занял наиболее удобную позицию для осуществления общего руководства, мадемуазель. Да-да! Кстати, Рич, я все слышал, не удивляйся, у меня превосходный слух. Да!.. Ты правильно предупредил этого американца, чтобы лишнего не болтал. Сейчас! Но когда высадятся союзники, несколько статей в серьезных газетах нам совсем не помешают. Ну, ничего, этим займусь я сам. Да!.. У меня есть целый план…
Я отвернулся и вновь поглядел в пустой черный океан. Где-то там – корабль, нейтрал-португалец. Катера… Люди… Хлеб по водам. А здесь… Здесь господин Прюдом со своим планом, зловещим и коварным. Ну и пусть!
Время вишен… &amp; не права, мое время вишен давно уже прошло. Ничего, кое-что я все-таки успел.

Время вишен настает, 
И соловей поет, 
И дрозд летит на праздник… 

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

– Рич, я могу занять тебе денег, – озабоченно молвил комиссар Прюдом, появляясь на пороге. – Не слишком много, конечно…
Бывший штабс-капитан взглянул без особого интереса.
– Зачем? На билет до Браззавиля?
– До Браззавиля? – Даниэль оживился, потер руки. – Кстати, очень хорошая мысль. Да! До Браззавиля. Рейсовый самолет будет как раз завтра.
Ричард Грай отложил газету, неспешно встал.
– Значит, все так плохо?
Комиссар скривился, словно укусил неспелый лимон.
– Плохо? Как тебе сказать, Рич… Этот русский – сумасшедший, он совершенно не понимает, что такое дипломатия. Да-да! Мы – суверенная держава, в конце концов!..
Бывший штабс-капитан, он же фашистский наймит, не стал спорить о суверенитете кучи обломков, которая осталась от Франции. Если бы в Касабланке стояли не американцы, а соотечественники, сюда пожаловал бы не «баритон», а самый ординарный вологодский конвой. Но и майора прислали не напрасно. Прюдом со страху даже деньги предложил.
– Полицейский должен быть глуповат, Рич. Иначе нельзя, карьеры не сделаешь, – Даниэль, вновь поморщившись, покосился на портрет носатого генерала. – Но иногда приходится умнеть, даже в ущерб службе. В Алжире и Марокко сейчас полно русских, среди них несколько бывших царских генералов, есть даже какой-то министр. А Москва желает получить именно тебя, причем немедленно. Да! Не спрашиваю, чем ты им так насолил, это, в конце концов, не мое дело… Но этот русский майор легко добьется приказа о твоем задержании. Да-да! Мне просто позвонят из Касабланки, понимаешь?
Ричард Грай молча кивнул.
– За тебя, конечно, заступятся. Да! Хотя бы генерал Жиро, ты же был его специальным представителем. Но у этого русского есть какие-то бумаги. Документы, понимаешь, Рич?
Прюдом подошел ближе, взглянул прямо в лицо.
– В 1941 году ты уезжал из Эль-Джадиры несколько раз. На короткое время, это правда. Да! Но на бланках пограничного контроля – не твоя подпись. Сейчас это никому не интересно. Пока! Да, эти бланки могут, конечно, потеряться. Я даже уверен, что они потеряются, мы же друзья, Рич! Да-да-да! Но есть и другое. Ты встречался с немецким атташе в Касабланке, причем достаточно регулярно. И это тоже не все…
Бывший штабс-капитан покачал головой:
– Не надо умнеть, дружище Даниэль, это и в самом деле вредит карьере. Ты прав, положение не слишком веселое. Когда здесь лежал труп твоего шефа, нас было четверо – живых. Осталось лишь двое, и одному грозит нешуточная опасность. Знаешь, мне за него даже страшно. И самое интересное, этот человек – не я.
Протянул руку, коснулся пальцем бронзовой медали на парадном мундире.
– Не говори потом, что тебя не предупреждали, Даниэль. Да, ты, надеюсь, не забыл? Виза и разрешение на оружие. С франком, так и быть, немного обожду.

По пустой набережной дул ледяной ветер. Не знакомый харматан, а западный, гость из близкого океана. Плащ не спасал, влажный холод впился в лицо, в пальцы, в губы, мешая говорить и дышать. Ветер срывал пену с невысоких волн, обрушивался брызгами на мокрый камень, завывал, свистел…
Ричард Грай, промокнув платком мокрый лоб, поглядел на неспокойное море. Это еще не буря, к концу февраля загудит по-настоящему, от всей души. Тогда по набережной будет не пройти, мигом смоет, утащит в пучину. И – ни дна ни покрышки.
Буря еще впереди…
Возле старой мавританской пушки – памятника давно забытого сражения, было пусто и темно. Слева – горка чугунных ядер, покосившаяся табличка, опрокинутая ветром урна. Справа… Справа – фонарь, рядом же с фонарем… Вспомнилась немудреная песенка, которую сейчас пела вся Европа, от Бискайского залива до линии русских траншей. «Возле казармы, в свете фонаря…» В ином мире, в иной своей жизни, он, носивший совсем другое имя, не мог понять, почему «Лили Марлен» так и осталась для его соотечественников вражеской песней. Девушка, ждущая солдата с фронта, вошла в душу и немцев, и англичан, и французов, и залетных янки. «Обе наши тени слились тогда в одну, обнявшись, мы застыли у любви в плену…» Русские не услышали, для них Лили Марлен – презренная фашистская подстилка.
«Фонарь во мраке ночи у ворот горит. Твои шаги он знает, а я уже забыт…»
Женщина в модном американском плаще неуверенно повернула голову, немного подождала, словно боясь покинуть неровный круг желтого огня. Затем все-таки решилась и сделала первый шаг.
Он улыбнулся и пошел навстречу.
Знакомый силуэт, плащ, берет, сдвинутый на ухо… Лицо… Грубо лепленное, широкий лоб, чуть тяжеловатый «греческий» нос.
Губы, уже не бесцветные, а привычные, в яркой помаде.
Глаза…
– Добрый вечер, Мод! Я, кажется, говорил вам, что вы – очень красивая?
Губы дернулись, еле заметно дрогнуло горло.
– Не стоит повторяться, Рич. Добрый вечер!..
Ветер куда-то исчез, желтый свет фонаря поблек, превратившись в серый мигающий сумрак. Исчезли и тени. Остались только он и она.

Затемнение
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

– Я видела фотографии. Из Верхней Савойи, с плато Веркор. Немцы выставили ваш…
– Мой труп, Мод. Не смущайтесь, в этом нет ничего стыдного. Это был всего лишь мой труп.
– Они согнали местных жителей, привели пленных. Вы же были там самым главным, специальным представителем лондонского штаба. Этих фотографий очень много, Рич.
– Мне повезло, не видел ни одной. Сочувствую, товарищ капитан. На вашем месте я бы крепко подумал, что именно докладывать в центр. А вдруг не угадаете?
– Доложили без меня. Моя задача иная.
– Определить, я ли это? Настоящий? Ничем не могу помочь, самому интересно. Но вам это вполне под силу, Мод. Сейчас ночь и ветер, но можно найти что-то более укромное, даже интимное, воспроизвести, так сказать, привычную обстановку. Я прошепчу вам на ухо что-нибудь из Бодлера. Вас, кажется, это весьма возбуждало.
– Я, кажется, говорила вам, что вы – фат? Могу добавить: вы еще изрядный пошляк, Рич! Были – и есть. Можем считать, что вопрос с вашей идентичностью полностью решен.
– Что следующее? Где я был все это время? Могу сформулировать еще понятнее: «Что же ты, собака, вместе с танком не сгорел?»
– Да. Но учтите, Рич, это не только мой вопрос, и даже не моего непосредственного руководства. Вами заинтересовалась самая главная… Главная Инстанция.
– Как торжественно! «Таварыш Гравыцкий, пачэму вас еще нэ расстреляли?» Передайте ему три слова: пребывал в аду. Именно так, без комментариев. Кстати, зачем было присылать сюда контуженного майора? Всех напугали, подняли шум. Непрофессионально как-то, даже глупо.
– А что было делать? Официально я числюсь всего лишь переводчиком при советской миссии. Пусть вас это не беспокоит, Рич, никаких бумаг он не привезет. Не это сейчас важно. Я спросила, вы ответили… Не уверена, правда, что ваш ответ понравится Инстанции, но я передам, как вы сказали, слово в слово. Это к вопросу насчет обязательных трех «У»…Как холодно, даже губы не двигаются… Черт вас побери, Рич, со всеми вашими укромными и интимными!
– Мод! Зачем мерзнуть? Интим можно ограничить обычным кафе. Тут есть одно рядом. Дыра, но там, по крайней мере, тепло.
– Погодите! Я должна сказать вам главное, чтобы вы запомнили. А заодно задумались.
– Главное? Не может быть! Значит, вы меня все-таки…
– Заткнитесь и слушайте. Инстанция… Да, именно та самая Главная Инстанция предлагает вам вернуться в СССР. Полная амнистия, трудоустройство, если пожелаете, служба в РККА. Но Инстанция предлагает в первую очередь подумать о научной работе. Всё, сказала! Теперь думайте, но решайте быстрее…
– Иначе майор привезет бумаги.
– Иначе бумаги привезу я. Не хочу пугать и тем более угрожать, но, знаете, Рич, после ада, в котором вы были, у вас слишком цветущий вид. Через неделю после начала следствия он станет несколько иным.
– Мод, ты великолепна!
– Господин Гравицкий! Мы с вами давно уже решили, когда на «ты», а когда на «вы». Данный случай под первую категорию никак не подходит. А как офицер советской разведки, я хочу предупредить, причем от чистого сердца. Вы будете полным идиотом, если откажетесь от этого приглашения. Все дальнейшие варианты много хуже… Ой, боже, как холодно!..
– Иди сюда, ближе. Нос можешь спрятать под плащом… Дыши одной ноздрей и слушай. Как офицер Русской армии я нужен вашей Совдепии только в виде трупа. И я буду полным идиотом, если поверю во что-нибудь другое. Или случилось нечто, о чем ты забыла сказать?
– Не забыла, Рич, просто не успела… Знаешь, и в самом деле теплее. Но мы так стоять не будем, сейчас пойдем в твое кафе, ты купишь коньяк… Инстанция ознакомилась с твоими материалами. Да-да, с теми, что ты передал в последнюю нашу встречу. Подробностей мне знать не положено, но тобою заинтересовались. Не белогвардейцем Гравицким, а Ричардом Граем, исследователем Ноосферы. Ведь ты хотел именно этого, Рич?
– Мод! Сейчас я хочу то, что куда ближе и доступнее. Прямо, знаешь, под рукой.
– Я тоже. Коньяк – и посидеть в тепле. А тебе интересно, что обо всех твоих идеях думает академик Вернадский?

Крупный план
Эль-Джадира
Август 1943 года 

– Вернадский? – Мод удивленно хмыкнула. – Это который бывший сенатор? Не слишком авторитетная личность, я вам скажу. Держат старичка в Академии наук больше для мебели. Сынок его, эмигрант, иное дело, он у нас давно в разработке. Но причем тут Вернадский, он же, насколько я помню, геолог?
Между тем ее пальцы продолжали перебирать гравюры, быстро и ловко, одну за другой. На каждую Мод смотрела не больше секунды, но я был уверен: запомнила все. Даже сможет нарисовать, если не в деталях, то главное. Талантливый человек талантлив во всем.
– Много новых, – констатировала она, осторожно поднимая папиросную бумагу с очередного «сонного файла». – Рисунки по-прежнему так себе, но техника исполнения безукоризненная. Знаете, Рич, очень приятно, когда человек сходит с ума столь эстетично. Если бы вы рычали и кусались, работать было бы много сложнее.
Я тем временем исподтишка смотрел на халат, синий в серебре, с тонким витым поясом-удавкой. Мой подарок сидел на Мод идеально, всё скрывая и ничего не пряча. Кажется, и ей он понравился. А поначалу нос кривила, даже возмущалась. Привыкла в своих Америках-Европах к пеньюарам.
Продавец-араб, узнав, что именно требуется заглянувшему в его лавку почтенному Ришар-сейиду, даже руками всплеснул от радости. Кликнул брата, затем сына, цветастыми полунамеками расспросил об уважаемой ханум, которой сей халат предназначен. Втроем и выбрали. Денег брать не хотели, но тут уж я настоял. Негоже передаривать.
…Им тоже довелось покупать мои лекарства. Болели дети, справка от врача давала возможность приобрести все нужное за полцены.
Хлеб по водам…
– Посмотрела, – Мод, аккуратно сложив гравюры в стопку, встала, поправила витой поясок. – Если настаиваете, передам несколько штук в Москву, канал связи работает. Только зачем, Рич? Это же игрушка. Конечно, такие «сонные картинки» очень пригодились бы в госпиталях, но мы едва ли сможем наладить выпуск. Сложная техника, очень дорого. У нас война, Рич! Не такая, как здесь, и не такая, как в Европе.
Вместо ответа я положил пальцы на гладкий шелк. Она быстро отстранилась, скользнула губами по моей щеке, по шее. Резко выдохнула:
– Потом, чуть позже… Вы же сами хотели поговорить! Рич, вы меня извините, но сейчас я буду излагать крайне неприятные для вас вещи.
Отошла на шаг, поглядела в глаза. Ладони мягко легли мне на плечи.
– Только не перебивайте, хорошо? В центр, моему начальству, я сообщаю все, таковы правила, никуда не денешься. И что сплю с вами, и что вы мне нравитесь как мужчина. Даже то, каких женщин вы предпочитаете. Вдруг центру понадобится подложить под вас еще кого-нибудь? У меня сучья служба, Рич. Я изменяю мужу, я почти не вижу сына. Поэтому и вас щадить не резон.
Я заставил себя улыбнуться.
– Это еще ничего, Мод. Если в Москве узнают о моих склонностях к легкому садизму, мир не рухнет. Вот если бы вы меня сдали, как Яшу Блюмкина! Бедняге было некуда идти, прибежал к жене, умолял спрятать на пару дней… Или это были не вы, Мод?
– Не помню, – спокойно ответила она. – Это случилось слишком давно, Рич… Так вот, в Москве о Родионе Гравицком знают очень много, и не только о том, с кем вы спите и сколько за это платите. Не одна я пишу докладные. За эти годы материалов накопилось на три судебных процесса. Вы просто очень везучий.
Я поцеловал Мод в губы. Она усмехнулась, покачала головой.
– Пользуйтесь! Будет что вспомнить в сухановской расстрельной «одиночке». Знаете, как там воют в ночь перед исполнением?
– Кому вспомнить, Мод? Вам или мне? Не жалуйтесь, эта сучья служба нам обоим очень по душе, иначе и вы, и я нашли бы себе занятие поспокойнее. Или это совет? Чтобы я не вздумал возвращаться в Совдепию, даже если станут приглашать и стелить ковровую дорожку?
Ее лицо дернулось, глаза блеснули холодным огнем.
– Я этого не говорила, господин Гравицкий!
– Ясно…
Я осторожно снял ее руки с плеч, подошел к столу, плеснул из бутылки в рюмки. Протянул одну ей, вторую сжал в ладони, чтобы коньяк согрелся.
– А как же орден? Благодарности? Премии? Денег на два танка хватило. Я и не думал возвращаться, Мод, но все-таки обидно. Все равно, значит, шлепнут…
Она выпила залпом, явно не чувствуя вкуса, с резким стуком вернула рюмку на стол.
– Я этого не говорила!..
Коньяк пился легко, как вода в жаркий день. Прав незабвенный Липка – Родины у нас уже нет…
Поставил рюмку, прокашлялся.
– И ладно!

Вся жизнь вспомянулась, а в сердце боль-тоска, 
Как воевал, как бил врага на вскрик. 
Война закончилась, и за два колоска 
На долгих десять лет сел фронтовик. 

– Фат! – знакомо дрогнули губы в яркой помаде. – Где вы только берете такие куплеты?

Не помогло ему, что дочь один растил, 
Что малолеткою она была. 
Не помогло, что весь он в орденах ходил, 
А дочь от голода едва жила. 

Ему припомнили, чего и не было, 
И что казачьего он рода был, 
Что не отрекся он от корня дедова, 
Что казака-отца он приютил. 

– Высказались? Облегчили душу? – Мод поморщилась, поглядела на полупустую бутылку. – Знаете, я бы еще выпила, Рич, под такой разговор в самый раз… Впрочем, сами напросились. Когда вы вошли в руководство «Лиги Обера», начальство среди прочего поручило специалистам составить ваш психологический портрет. Тогда как раз была популярна методика американского тюремного врача Хэра. И знаете, каков результат, Рич?
Я передал ей рюмку, поднял свою.
– Представьте, знаю. Впрочем, вы уже намекали. Я – сумасшедший. Шизофреник.
– Да…
Мод вновь выпила одним глотком, я же не стал торопиться. Контрабандный «Курвуазье» от Марсельца был чудо как хорош.
– Тогда нам будет легче разговаривать. Вначале я сомневалась. Мало ли что врачи напишут? С советской властью вы боролись и боретесь более чем рационально, вы враг опасный, убежденный. Расстрельную «одиночку» я помянула не зря… Но после личного знакомства и, так сказать, опыта общения во внеслужебное время… Симптомы назвать?
Она посмотрела прямо в глаза. Я принял вызов, взгляд отводить не стал.
– Могу и сам. У шизофреников расколото сознание, несколько личностей в одном флаконе. Я – Родион Гравицкий, бывший юнкер, бывший белый офицер, враг всего того, что вам дорого, Мод. И одновременно я совсем не тот человек, из иного времени, из другого ответвления Мультиверса. Мне снится сон, я вижу красивую женщину, которая говорит мне «ты», лишь когда гаснет свет. Вижу город, которого нет в моем мире. И вижу войну, на которой воевали мои предки. Но это необычный сон, чужой, в привычной мне терминологии он называется Q-реальность . Я нахожусь в этой реальности уже четверть века, хотя на самом деле проспал всего несколько минут. Мне-настоящему совершенно неинтересны ни борьба с большевиками, ни даже эта война, в моем ответвлении Мультиверса проблемы совсем другие. Вам бы там не понравилось, Мод! Давно нет Совдепии, белым генералам ставят памятники, я же нахожусь даже не в России, а в другой стране, которой еще нет на карте. Так что весь ваш большой и беспокойный мир для меня-настоящего – всего лишь эксперимент. Проснусь – и опишу в рабочем журнале… Я все правильно изложил?
Мод отвернулась, передернула плечами. Я подошел ближе, погладил ее по щеке.
– Ничего, я не слишком буйный. Но прежде, чем окончательно определить меня в психи, обратите внимание на некоторые мелочи, моя бдительная Мод. Ноосферные исследования ведутся и в этом мире. Я перевел книгу, где сказано все то же, но чуть иными словами. С ума сходят в одиночку, два человека порознь не могут выдумать кучу имен, названий, даже формул, такие совпадения невозможны. А еще есть эти гравюры – «сонные файлы». Они работают, вы сами убедились в этом, Мод. Есть забавное устройство с девятью лампами – ноосферные контакты по методике американца Роберта Монро, бинауральные ритмы. Все это тоже реальность. Существует еще многое другое, Мод, причем не в шизофреническом бреду, а прямо тут, под рукой. Берите, пробуйте!
– А еще вы, Рич, очень точно предсказываете, – негромко проговорила она. – Одна белогвардейская дамочка назвала вас Белым Нострадамусом. Но это же ерунда! Вы – просто очень умный человек, умеете анализировать. А про книгу в Москве знают, вы же сами ее мне подарили. Никаких совпадений нет, все проще. Вы – мистик по натуре…
– Неоднократно контуженный, – подхватил я.
– Вам попала в руки эта книга. И вы поверили – настолько, что вообразили себя ее героем. Наш реальный мир, где белые проиграли, вас не устраивает, и вы решили выдумать совсем другой, где нет СССР, но есть памятники вашим генералам. Рич! Мне проще вам подыграть, это не так и сложно. Женщины умеют имитировать не только оргазм. Но ваши выдумки – это дорога в никуда, в безумие, в выдуманный вами же ад. Мне бы не хотелось…
Я обнял ее, Мод уткнулась носом в мое плечо, погладила по руке.
– Оставайтесь таким, какой вы есть – злым и непримиримым. Я никогда не смогу вас полюбить, Рич, вы – мой враг, но я вас уважаю и помню. И буду помнить всегда. Надеюсь, вы тоже. Даже если нас обоих расстреляют в Сухановке.
Пора было ставить точку. Протянуть руку, нажать на выключатель, открывая дорогу в маленькую, недоступную никому, кроме нас двоих, вселенную «Ты». Потом можно будет подумать, зачем опытная разведчица затеяла этот разговор, разобрать по фразам, сделать верные выводы. Скорее всего, ее всемогущее «начальство» не желает терять ценного сотрудника. Псих – никудышный разведчик. Вот и решили слегка вразумить…
Бывший белый офицер Родион Гравицкий не стал бы продолжать бессмысленный разговор. К чему? Все уже исчислено, взвешено, поделено. Надо брать от жизни то, что еще доступно – эту женщину, эту ночь. Завтра Мод уезжает, потом исчезну и я…
Но я – не Гравицкий! Родион, славный паренек, храбрая душа, давно уже спит на Ваганьково рядом с отцом, погибшим под Стоходом. Я не сумасшедший, мне незачем выдумывать миры. Все станет проще, если представить, что это – не Q-реальность, творение великого физика Джека Саргатти, а обычный сон, поток подсознания, когда споришь и соглашаешься только с самим собой.
Легко ли убедить самого себя?
– Мод, послушайте!
Мягко отстранившись, я вернулся к столу, вынул папиросу из раскрытой пачки.
Зажигалка…
– Не будем спорить о диагнозе. Есть ли мой настоящий мир, нет ли его… Пусть я все выдумал, Мод. Тогда узнайте, что именно я выдумал…
Она послушно кивнула, вновь отвела взгляд. Ничего, можно сеять и среди камней.
– Война скоро кончится, жизнь пойдет дальше. Лет через двадцать люди откроют дорогу в Космос. Спутники, орбитальные полеты, Луна… Это будет невероятно, захватывающе, весь мир поверит, что впереди – великий прорыв во Вселенную. Освоение Солнечной системы, затем полеты к звездам…
Мод, вздрогнув, взглянула удивленно.
– Но… Это же совсем другое дело! Вы все правильно говорите, Рич. Так и будет! Может, если нам обоим очень повезет, мы сможем увидеть своими глазами…
Табак горчил, я вновь ругнул себя за элементарную лень. Давно хочу сменить папиросы, но каждый раз в табачной лавке прошу у продавца все ту же «Фортуну». Но, может, дело вовсе не в лени, а в нежелании расставаться с еще одной привычкой? Терять пусть малую, но часть самого себя?
– Я видел, Мод. Первый космический аппарат с человеком на борту летал всего один час, утром, зато второй – целые сутки. Это было на Кавказе, в маленьком поселке Джугба. Небо, поздний вечер, склон горы – и огромная желтая звезда. Потом я наблюдал спутники в ночном небе сотни раз, их стало очень много. И с теми, кто в космос летал, знаком, даже побывал в Центре подготовки небесных пилотов. Есть у меня хороший приятель, Антон Первушин, писатель, со многими космонавтами знаком, он все и устроил.
Она молчала, чуть приоткрыв рот. Заметив мой взгляд, спохватилась, улыбнулась чуть растерянно.
– Рич! Иногда вас страшно слушать. Страшно – и здорово. Вы правы – это и есть Будущее.
Я помотал головой.
– Не спешите… Тогда же люди вплотную подошли к границам еще одного Космоса – Ноосферы, той самой, о которой впервые написал Вернадский. Космос – это мириады небесных тел, Ноосфера – мириады миров, ответвлений единого Мультиверса, преломленных в человеческом сознании. Хью Эверетт смог объяснить, почему эти миры существуют, Джек Саргатти научился их создавать, Джеймс Грант открыл дорогу в Гипносферу и попытался сделать человека бессмертным. В моем мире все это реальность, Мод. И я, гость с иной ветви Мультиверса – тоже реальность.
В бутылке оставалось еще чуть больше половины. Я хотел налить, протянул руку. Отдернул.
– Кстати, у себя дома я абсолютный трезвенник… А сейчас я буду излагать крайне неприятные вещи. Для себя – и, возможно, для вас. Век кончился, наступил новый. И ничего не сбылось! Люди так и остались на пороге Космоса, не пошли дальше. Одна орбитальная станция на всю планету и спутники-шпионы. Ни Марса, ни Венеры. Луну, и ту забыли… От Ноосферы же просто отвернулись, и обывателям, и Большой Науке эти исследования оказались просто ни к чему. Америку открыли, Мод, но даже поленились нанести на карты. Зачем я все это рассказываю? Затем же, зачем перевел книгу. Вдруг в этом мире люди более любопытны? Я кое-что написал для вашего руководства. Сталин не признает мистики, однако Ноосфера – не мистика, а самый суровый материализм. В моем мире Человечество так и не перешагнуло порог. Вдруг здесь получится?
Мод слушала молча, курила. Налитую рюмку отодвинула в сторону, посмотрела странно.
– Рич, мой вам совет… Если станут говорить, что вы больны, соглашайтесь, не спорьте. Особенно когда разговор будет по-русски и под протокол. Шизофреника ждет Казанская спецлечебница, оттуда редко возвращаются, но там все-таки живут. А вдруг вам поверят? Да-да, поверят, что вы действительно из иного мира? Вы ведь и в самом деле очень убедительны.
– Вы о чем? – не понял я. – Исследования Ноосферы невозможно использовать в военном деле. Американцы потратили много лет на проект «Монхаук», мобилизовали самого Саргатти…
Ярко накрашенные губы дернулись, недобро блеснули глаза.
– Я не о науке, я о вас. Первое, что скажут вам, если поверят…
– «Колись, сука!» – кивнул я. – «Задание, явки, пароли, как перешел границу между мирами?» Что еще? Ах, да! «У нас и не такие бобры кололись, падла белогвардейская!» Не дождетесь, Мод. Я, знаете, от бабушки ушел, от дедушки ушел, и от волка тоже.
– Был там еще один персонаж.
Встала, повела плечами. Улыбнулась.
– У вас есть странная привычка, Рич. Стоит вам немного выпить, и вас тянет на песни. А поете всякую дрянь, слушать противно. Как вы еще всех своих женщин не распугали?
– Спойте сами, – усмехнулся я. – Что-нибудь профессиональное. «Наша служба и опасна и трунд-д-ндна!..»
Синий шелк словно сам собой соскользнул с плеч, пальцы коснулись витого пояска. Женщина шагнула вперед, поглядела прямо в глаза.

Милый мой строен и высок, 
Милый мой ласков и жесток, 
Больно хлещет шелковый шнурок. 

Я лишь рот успел раскрыть. Мод была уже рядом, пальцы легко дотронулись до моих губ.

Разве в том была моя вина, 
Что казалась жизнь мрачнее сна, 
Что я счастье выпила до дна? 

В глаза ударил свет люстры – три изрядно запыленные лампочки. Удар под коленку, толчок в затылок – и скользкий шелк пояса-удавки на горле. Я захрипел, дернул рукой… Слегка отпустило, и я сумел поймать губами клочок горячего воздуха.
Ее лицо было совсем близко. Незнакомые чужие глаза, равнодушный, чуть насмешливый взгляд.

Потом, когда судьи меня спросили: 
«Этот шнурок ему вы подарили?» — 
Ответила я, вспоминая: 
«Не помню, не помню, не знаю!» 

Шелк соскользнул с горла. Я попытался приподняться, но Мод покачала головой:
– Сначала выслушайте. Это могу быть я, это может быть ваш лучший друг, нищий-араб на улице, патрульный полицейский. Вы даже ничего не успеете сообразить, Рич. Очнетесь уже в кабинете на Лубянке. И всё!
Она запахнула халат, присела на кровать, я же по-прежнему смотрел в потолок. Желтый электрический огонь потускнел, потерял краски. Серо-черный мир…
– Мужчины носят шляпы, пьют коньяк и много курят, – проговорил я, пытаясь не хрипеть. – Женщины красивы, идеально причесаны, предпочитают плащи с широкими плечами – и предают при первой возможности. Счастливого финала нет и не может быть по определению. Нуар, Мод, Нуар!..
Она отвернулась, дрогнула плечами.
– Мне уйти?
Я провел ладонью по горлу, улыбнулся.
– Зачем? Никто никого не обидел. Все так и есть. Я – шпион и убийца, вы тоже. Вы расплачиваетесь телом, я – душой, но разницы особой нет. Каждый из нас попытается предать партнера, но заплатят всем поровну. У расстрельной стенки мы вспомним друг о друге – и улыбнемся в последний раз.
– Тогда… Тогда потушите свет.

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 
Сон

Лицо… Незнакомое, молодое, слегка растерянное. Закушенные губы, застывшие, словно вмерзшие в лед глаза.
Почему он здесь? И где это – здесь?
Страх был рядом, совсем близко, стоял на пороге, дышал в затылок… Он удивился, попытался понять и вдруг вспомнил, что спит. Страшный сон, не больше, не меньше. Как в детстве, когда его пугали высокие волны и черные кресты на кладбище.
На миг стало легче, он давно уже не боялся снов. Страх надо оставить в стороне, как безмолвную черную тень у порога. Главное – не подпустить ближе, не дать дотронуться, помутить разум. Сон – всего лишь разговор человека с самим собой, наши призраки – это мы сами, нелепо бояться отражения в зеркале.
В зеркале? Конечно, он же смотрится в зеркало! Незнакомое лицо – это он сам, только очень молодой, еще не знающий, как укрощать сны.
Не бойся, парень!
Он попытался шевельнуть губами, позвать себя-другого, но лицо уже исчезло, скрывшись за мерцающей серой пеленой.
Коридор… Страх привычно дохнул в ухо, но ничего не добился. Коридор оказался скучен и совершенно реален. Слева – уходящий в темную мглу ряд тусклых окон, справа – двери. Одна, другая… пятая. Словно в школе – или в районной больнице. Чья-то тень неслышно проскользнула вдаль, еще одна шагнула из отворенной двери.
…Не тень – полупрозрачный контур. Легкая дымка с еле различимым человеческим лицом.
Он прошел вперед по коридору. Страх, не отставая, неслышно шагал рядом, по-прежнему тихий и бессильный. Опасаться нечего, просто коридор, просто полупрозрачные призраки, безмолвные, неощутимые. Кто-то сидел на стуле возле окна, кто-то стоял на пороге. Белые пятна вместо лиц, у некоторых еще можно разглядеть неясные, расплывающиеся черты, темные пятнышки погасших глаз. Коридор казался бесконечным, всё те же окна, всё те же двери.
Призраки. Белесый исчезающий дым.
Так будет всегда, понял он. Ты хотел вспомнить свой ад? Это оказалось не так и сложно. Вот он – плохо освещенный коридор, вечность между слепыми окнами и дверями в белой краске.
Страх заворочался, лизнул в щеку, словно пытаясь о чем-то напомнить. Он отмахнулся и шагнул к ближайшей двери. Открыто… Переступил через порог, вновь удивился. Ничего особенного, просто полутемная комната, телевизор на тумбочке, бледная тень в кресле напротив. На горящем неярким огнем экране – тоже тени, неровные полосы, медленно ползущие сверху вниз.
– Эй! – попытался позвать он, но горло перехватило. Тень в кресле осталась недвижной. Кажется, мужчина, парень его лет, еще можно разглядеть пухлые щеки, маленький заостренный нос, нелепую кепку на голове. Но глаз уже нет, даже пятнышек не осталось.
Страх кольнул прямо в сердце. Он поглядел на свою руку, облегченно вздохнул. Нет, он не призрак, он самый обычный, непрозрачный!..
– Пока, – шепнули в ухо. – Это пока.
Он схватил лежавший на тумбочке пульт, принялся нажимать гладкие черные кнопки. Экран не слушался, полосы все так же ползли от верхнего края к нижнему, одинаковые, бессмысленные.
Так будет всегда, вновь подумал он. Коридор, окна, похожие, словно мертвые близнецы, комнаты, безмолвные равнодушные тени. Страх уже не хихикал – хохотал во все горло, но он все еще пытался бороться. Так будет не всегда, он все равно проснется…
– Ты проснулся! – шепнули в левое ухо. – Вспомни! Вспомни!..
Он упал в кресло, прижал ладони к щекам, пытаясь заглушить чужие слова. Во сне пугаешь только сам себя, ты и есть – единственный кошмар, сам себе шепчешь и сам пытаешься ответить…
…Из Q-реальности, из чужого мира-сна уйти очень просто. Проснуться! Но чтобы проснуться, нужно оставить чужую, взятую взаймы жизнь. Несколько пуль, распоровших грудь, – более чем достаточное средство.
«Zerstöre den Abschaum, Hans!.. Zählebig!»
Пуль было три – три раскаленных штыря между ребрами. Четвертую он уже не почувствовал.
Проснулся?
Страх поглядел прямо в лицо, весело оскалился, подмигнул. Да, он проснулся – здесь, в полутемном коридоре. Вначале удивился, затем, преодолевая подступивший ужас, попытался закричать. Крик – самое верное средство, чтобы проснуться, вынырнуть с самого дна любого кошмара.
Он крикнул. Никто из призраков даже не повернул головы.
Ад…
Он встал из кресла, поглядел на пустой экран, закусил губы, став похожим на самого себя, на молодого растерянного парня из зеркала. Все равно – это всего лишь сон. Он был здесь, в этом краю теней, но вырвался, ступил на палубу «Текоры», вернулся в ставший привычным за многие годы свой серо-черный мир. Да, он пленник, но не мертвец.
– Пока, – вновь шепнули в ухо. – Это пока. Ты все равно вернешься сюда. Коридор – только начало, начало, начало!..
Он помотал головой, отгоняя непрошенные чужие слова. Да, это лишь начало, настоящий ад впереди. Он еще похож на человека, может думать, может до боли сжать кулаки. Несколько дней, недель, даже месяцев он будет бродить этим коридором, заглядывать в полупрозрачные, исчезающие лица, пытаться заговорить, будет искать выход, щелкать бесполезным пультом, перебирая черные кнопки.
А потом…
Внезапно он рассмеялся, да так, что страх, попятившись, отступил к ближайшей стене, съежился, растекся еле заметным черным пятнышком. Да, это всего лишь сон, и сон милосердный. Неведомый демиург, Творец этого мира и этого ада, позаботился о том, чтобы ужас остался навсегда запертым в безмолвных стенах. Тот, кто смог уйти отсюда, оставлял в залог возвращения память. Наяву не помнилось ничего, сон смог воскресить образ пустого коридора, напомнить о призраках, о неработающем телевизоре. Но дальше лежала пустота, великое «ничто». Только дальний отзвук, только легкий шум, как в пустом эфире.
Он вышел из комнаты, прошелся мимо окон, заглянул еще в одну дверь – и снова удивился. Телевизора не было, не было и кресел, даже стены оказались без обоев, в одной лишь неровной побелке.
Мольберт-тренога, туго натянутый холст…
Никого!
Он осмотрелся, надеясь увидеть хотя бы тень, отсвет того, кто пытался рисовать ад, но комната была пуста. Ни человека, ни красок, на серой ткани – ни одного мазка. Он уже хотел уйти, оставив пустоту – пустоте, но внезапно остановился.
Замер.
Он уже был здесь. Непрошенная память воскресила когда-то виденное: полупрозрачная тень в белой рубахе стоит у мольберта, рука с кистью тянется вперед, проходит сквозь серый холст, не оставляя следов, вновь примеривается, опускается, замирает недоуменно. Лицо… Его еще можно было разглядеть, молодое, напряженное и тоже слегка растерянное.
Под самым ухом кашлянул воскресший страх. Ад оставался адом, не отпуская и не позволяя забыться. Забыться – забыть. Он вернулся сюда, пусть даже во сне, и преграда, мешавшая вспомнить случившееся, начала понемногу таять. В этой комнате был художник, в соседней, дальше по коридору – девушка. Она не походила на тень, даже смогла ему ответить, но разговора не получилось. Она лишь сказала… Сказала…
…Не вспоминай! Ничего, ничего не вспоминай!
Он так и не понял, чьи это слова: ее – или его собственные. Дождавшийся своего часа страх ударил прямо в сердце, растекся бледным туманом, гася сознание. Мельком, самым краешком вспомнилось, что и это было, он не выдержал, заскользил в безвидную бездну, но все-таки сумел удержаться на самом краю, зацепиться. Вокруг был тусклый немой ад, однако внутри он все еще оставался самим собой – живым человеком с живой памятью. Достаточно прикрыть глаза, постараться вспомнить что-нибудь хорошее, радостное – и немедленно откроется дверь в покинутый им мир. Он воскреснет, пусть всего на час, на минуту, на малый миг.
Самое-самое… Девушка в поезде Рига – Минск, экспедиция в Сухой Гамольше, подъем на Мангуп под проливным дождем.
Скорее!..
Нет…
НЕ ВСПОМИНАЙ!!!
И тогда он ударил лицом прямо в обступившую его черную пелену. На крик уже не оставалось сил, из горла вырвался хрип…

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

– …Все хорошо, Рич. Ты уже проснулся…
Серая предутренняя тьма, лицо склонившейся над ним женщины, тихое теплое дыхание, ее ладонь на щеке.
– Да, – выдохнул он, прогоняя черные клочья, все еще кружившиеся перед глазами. – Проснулся. Или снова заснул. Не важно.
– А что важно?
Прежде чем ответить, он слизнул кровь с губы, провел пальцами по черному шелку ее ночной рубашки, попытался улыбнуться.
– Важно, что до утра есть еще пара часов, Мод. Их можно потратить как угодно – снова заснуть, выкурить папиросу в кресле, постоять у окна. А можно отдать полностью на твое усмотрение… Я кричал? Сильно?
Женщина коснулась губами его виска, где острой болью бился пульс.
– Ты просто сказал: «Не вспоминай!» Очень громко, как будто скомандовал. Тебе снился настоящий сон настоящего шпиона, правда?
– Нет.
Он присел, вытер ладонью мокрый лоб, глубоко вдохнул теплый безвкусный воздух.
– Уже который год не могу понять, зачем ты надеваешь ночную рубашку? Это же сколько мороки! Встать, найти, определить, где какая сторона…
– Долг порядочной женщины, – в полутьме он все-таки смог разглядеть ее улыбку. – В Штатах семейные пары только так и спят, привыкла… Рич, мне тоже снятся кошмары, могу дать лекарство, оно у меня здесь, в сумочке.
– Нет, – повторил он. – Это не кошмар. Мне просто напомнили. Знаешь, что такое ад?
На губы легла знакомая ладонь, но Ричард Грай отвел ее руку.
Встал.
– Это к вопросу, где я был все эти месяцы. Тебе придется докладывать, верно? Ад – это полутемный коридор, откуда нет выхода. Время там реально, ты чувствуешь каждый час, каждую секунду. Бессмысленная скучная Вечность… Но можно уйти в отпуск. Надо лишь постараться вспомнить кусочек своего прошлого, и ты проживешь его заново. Потом, к сожалению, приходится возвращаться.
Женщина тоже встала, прошла к столу, налила воды из графина.
– О таком я докладывать не стану, Рич… Вот, выпей, не волнуйся, это не коньяк.
– Спасибо.
Вода лилась по подбородку, он помотал головой, с трудом сглотнул.
– Понимаешь, это не воспоминание, ты действительно оказываешься там, в прошлом. Но только в своем настоящем мире, этот я увидеть не смог, хоть и очень пытался. И другие не смог. Только свой кусочек Мультиверса.
Она села рядом, взяла его руки в свои, ткнулась носом в щеку.
– Другие? Бедный Рич, зачем тебе так много миров? Нет-нет, говори, что хочешь, до рассвета еще есть время. Но ты мужчина, ты можешь потом пожалеть, что тебе попался внимательный слушатель. Ты привык быть сильным и циничным…
– А сейчас я слабый, – человек негромко рассмеялся. – Мод, именно сейчас я сильный. Говорить такое вслух не так и легко… Итак, ты возвращаешься. Вокруг все, как раньше: коридор, тусклые окна, призраки. Но ты уже другой – тот кусок жизни, где ты побывал, полностью стерт. Его уже не вспомнить, по крайней мере, в этом аду. И ты становишься прозрачнее, это очень хорошо заметно, когда смотришь в зеркало…
Женщина провела губами по его лицу. Ричард Грай вздрогнул, прикрыл глаза.
– Да… Смотришь на себя – и видишь кусок стены в старой побелке… Пугаешься, меряешь шагами коридор, а потом снова принимаешься вспоминать, уходишь в прошлое, возвращаешься. Тебя все меньше, ты все больше походишь на призрак, а вместо памяти – черное Ничто. Но даже не это самое страшное. Хороших страниц в жизни мало, их перелистываешь очень быстро. Потом идет обычная текучка, ты ее тоже листаешь – и тоже стираешь напрочь. И остается страшное, жуткое, позорное – то, что ты и рад бы не помнить. Это и есть адский выбор, Мод. Пережить заново самое плохое в своей жизни – или бродить призраком по проклятому коридору. Ты пытаешься держаться, считаешь дни, считаешь шаги. Но потом все равно уходишь – из ада в ад.
Она на краткий миг отпустила его руки, привстала, снимая рубашку. Черный шелк неслышно соскользнул на пол.
– Ложись… И прекрати вспоминать, иначе и в самом деле сойдешь с ума. Это был лишь сон, Рич. Ты проснулся.
– Нет! Я снова заснул, мне позволили. Иначе бы я остался тенью в коридоре – бессмысленной, беспамятной, забывшей даже свое имя. Это и есть ад – ты уничтожаешь, стираешь сам себя. Кто-то оказался милостив, я очнулся на палубе корабля под названием «Текора», смог вспомнить себя, свою речь, свой мир. И тебя тоже, Мод.
Он прилег, поправил подушку под головой прижавшейся к нему женщины, провел ладонью по ее темным волосам.
– Тебе ни к чему в это верить, Мод. Мир, как известно, один, это столь же очевидно, как и то, что Земля плоская. Даже Вернадский не захотел заглянуть за горизонт. Жаль, я на него очень рассчитывал! Что я могу требовать от капитана советской военной разведки?
– Сейчас – всё, – шепнули ее губы. – Пока еще не рассвело. Всё, абсолютно всё…

На этот раз покрывало сна было черным и легким, как прочный шелк. Оно отдернулось сразу, в единый миг, открывая дорогу в привычный мир, в новый день – тихий февральский день, залитый неяркими лучами зимнего солнца. Ричард Грай открыл глаза, зажмурился, отодвинулся подальше он непрошенного света, льющегося сквозь оконные стекла.
Привстал.
В гостиничном номере он был один. Недопитая бутылка на столе, единственная рюмка, пепельница с папиросными окурками – все та же осточертевшая испанская «Фортуна». Пустой стакан стоял почему-то на полу в маленькой мокрой лужице. В воздухе пахло ее духами, и еще что-то лежало рядом с графином.
Он нащупал ногами истертые гостиничные тапочки, вздернул себя с кровати, шагнул к столу.
Белая бумага, знакомый летящий почерк.

«Не хотела тебя будить. Солнце уже взошло, и я успела вновь просмотреть гравюры. Мир один и Земля плоская, Рич! Лучше поверить в очевидное, чем бояться, что нога соскользнет с глобуса. Я заметила, что три гравюры совершенно не похожи на остальные. Но техника та же, и инициалы художника совпадают. Отложила их отдельно. Когда найдешь время, можешь поразмышлять – и лучше, если это случится уже под родным небом». 

Подписи, конечно же, не было, но сбоку пристроился маленький рисунок – переплетения тонких линий, образующие четыре неровные цифры: «73–88» .
Бывший штабс-капитан, перечитав короткое послание, пододвинул пепельницу, щелкнул зажигалкой. Дождавшись, когда огонек погаснет, достал из пачки папиросу. Но прежде чем закурить, не удержался и в который уже раз провел ладонью по груди – слева, чуть ниже сердца, словно надеясь нащупать кусочек себя-настоящего. Но кожа была гладкой – чужая кожа на чужом теле.
От первой затяжки он закашлялся.

Из окна такси город казался прежним, почти не изменившимся, но с тротуара все смотрелось иначе. Людей стало заметно меньше, даже в кварталах возле порта, где все эти годы кипела жизнь. И люди были теперь другие. Не стало суетливых, вечно встревоженных беженцев, переполнявших в прежнее время уличные кафе, не так часто встречались и патрульные в знакомых кепи с твердым козырьком. Волна схлынула, война осталась где-то далеко, за песками, за морем. Из порта ушли настырные британцы, зато янки встречались на каждом шагу. Не только военные – среди лавок и магазинчиков то и дело попадались вывески на английском. На углу улицы свежей краской сияла надпись «Sicilian Joy. Best Italian pizza in New York» , обрамленная двумя толстощекими усатыми рожами. Больше стало и арабов, которых прежде в порт пускали очень редко. Старая привычная Эль-Джадира исчезала, таяла на глазах, превращаясь в нечто незнакомое, чужое.
Ричард Грай подмигнул двум веселым сицилийцам с вывески и ускорил шаг. Он почти уже пришел, от новой пиццерии нужно свернуть налево, миновать еще две витрины…
Молочный магазин… Сувенирная арабская лавка…
Вот!
Бывший штабс-капитан отошел к самому краю тротуара, чтобы без помех полюбоваться надписью, такой же новенькой, как и только что виденная, но уже на французском: «Jeux amusants!»  Особенно ему понравился восклицательный знак, огромный, словно вбитая в землю оглобля. Слева от оглобли красовалось невиданное чудище. Только приглядевшись, можно было понять, что художник хотел изобразить самого обычного шахматного коня.
Как следует изучив вывеску, он бросил окурок в ближайшую урну, подошел к двери. Взялся за узорную медную ручку, слегка надавил – и услышал веселый звон колокольчика.
За порогом его встретил неясный сумрак. Ричард Грай сделал два шага по истертой ковровой дорожке, остановился.
– Деметриос! Выбирайся из-под прилавка, к тебе покупатель. Кстати, здесь продается славянский шкаф?

– Это всё те же шашки, Рич. Но… Немного другие, сейчас увидишь.
Деметриос, смущенно улыбнувшись, пододвинул к самому краю стола игральную доску – четырехугольный деревянный крест, истыканный маленькими круглыми отверстиями. Покупателей в небольшом магазинчике не было и, похоже, не предвиделось. Ричард Грай оказался полностью во власти истомившегося от любви к «Jeux amusants» грека, чему не стал противиться. Деметриос оставался тем немногим, что еще не успело измениться в Эль-Джадире.
– Доску узнал? Да-да, все та же «Лиса и гуси», я тебе уже показывал. Но чуть-чуть измененная. Заметил?
Бывший штабс-капитан постарался сдержать усмешку. Деметриос не бросит свои доски с фигурками даже у расстрельной стенки. Нелепый маленький человечек с вечно виноватыми глазами – такой он всегда, даже когда стреляет в спину. Но кто станет подозревать увлеченного всякой ерундой чудака?
– Здесь, – незажженная папироса зависла над одним из «крыльев» доски-креста. – Этого квадрата не было. Вроде бастиона, правда?
Грек даже засопел от радости.
– Совершенно верно! Прекрасная у тебя память, Рич. Это – «форт». Обычно в нем девять лунок, их выделяют нарисованной «стеной». Но настоящие любители, вроде меня, не признают полумер и предпочитают выстраивать настоящие крепости. Здесь пока фундамент, я над ним еще поработаю. А сама игра называется «Bären und Hunde». Если перевести…
– «Медведь и собаки». В таких объемах немецкий я еще помню.
Ричард Грай, щелкнув зажигалкой, окинул взглядом украшенные игральными досками стены, красный коврик на прилавке, тоже игральный, в фигурных золотых разводах.
– Глазам своим не верю. Деметриос, ты стал лавочником!
– А что такого, Рич? – большие темные глаза удивлено моргнули. – Годы идут, мы не молодеем, пора бросать якорь. Почему бы и не здесь? Хочешь, я поставлю у входа настоящий славянский шкаф? Ты будешь чаще заходить и каждый раз повторять одну и ту же шутку… Да, насчет этой доски! Ты пасьянсы любишь? Дело в том, что есть легенда, будто некий граф из Прованса попал в тюрьму. Ему там было скучно, и он придумал пасьянс как раз на доске для «Лисы и гусей». Это и есть знаменитый «Солитёр». Я вечерами иногда балуюсь, раскладываю. На такой доске очень удобно, советую попробовать.
Грек вновь виновато заморгал, и бывшему штабс-капитану подумалось, что у настоящего Деметриоса есть брат-близнец, беззащитный и слабый любитель никому не интересного антиквариата. Или говорящая маска с наивными стеклянными глазами.
– Поставь у входа шкаф, Деметриос. И о тумбочке не забудь, так будет смешнее… Я пришел, чтобы сказать тебе спасибо. Ты не подвел и не предал, хотя вполне мог. Мне очень хочется верить, что причиной тому – не только страх.
– Ну, что ты, Рич, что ты! – грек вскочил, прижал руки к груди. – Мы же друзья, мы же…
Не договорил, упал обратно на стул. Ричард Грай подошел ближе, положил ладонь прямо в центр «форта».
– Ты знал, что я вернусь, Деметриос. Ты сам возвращался на «Текоре». Мы не станем это обсуждать, я лишь хочу тебя успокоить. Мы с тобой не мертвецы, мы просто попали в маленькую компанию счастливчиков. Если хочешь, объясню, почему такое стало возможным.
Любитель настольных игр отвернулся, помотал головой.
– Что ты объяснишь, Рич? Что? Я и сам знаю, каково это – стоять возле собственной могилы. А про тебя я все понял, когда узнал, что ты бываешь в том магазине за цитаделью. На «Текоре» мне назвали адрес, велели приходить, если будет плохо. Я там тоже бывал, продавец посоветовал заняться чем-нибудь нелепым, детским, хотя бы настольными играми. Вот я и увлекся… Помогает, но не всегда. Иногда ставишь фигурки – и видишь, как она идет по тому коридору. Заходит в одну комнату, потом в другую…
– Считай, что я тебя пожалел, – бывший штабс-капитан затушил папиросу, наклонился над столом. – Но ты не ушел в монастырь, друг Деметриос, и даже не записался в «Армию Спасения». Так что перестань ныть! Или это тоже игра? Если так, считай, что у нас с тобой ничья. Кстати, как с почтой? Мне кто-нибудь писал?
Деметриос, молча встав, прошел за прилавок, долго возился, переставляя какие-то коробки. Наконец достал небольшую кожаную папку, поднял повыше, осторожно сдул пыль. Дернув плечами, пояснил все так же виновато:
– Давно ничего не было. Неделю назад заходил в твое почтовое отделение, которое на горке…
На стол легли две стопки, побольше и поменьше. Первая – возле квадрата-«форта», вторая – у «крестового» подножия.
– Я отдельно сложил. В большой – всё по твоим лекарствам. Просьбы, предложения, благодарности. Знакомым я ответил, что ты уже не в деле… Ну, а все прочее – тоже отдельно.
– Изучил? – хмыкнул бывший штабс-капитан, бегло проглядывая адреса. Не дождавшись ответа, взял вторую стопку, подержал в руке, положил обратно. Читать не имело смысла. Торговые дела он свернул еще летом 1943-го, тогда же отписал партнерам, продал все лишнее. Во второй же стопке его ждали письма от мертвецов. Все эти ребята погибли во Франции, один на Корсике, при штурме Аяччо, остальные в Верхней Савойе. Он уехал из Эль-Джадиры раньше, чем думал – и разминулся с белыми конвертами.
– Сожги, – вздохнул он, доставая новую папиросу. – Этот мостик, Деметриос, уже никуда не ведет.
Грек замялся, посмотрел странно.
– Было… Было еще письмо – от твоей девочки из Нью-Йорка. Собственно, она мне написала, когда узнала, что ты… Что тебя…
– Что я, – равнодушно согласился Ричард Грай. – И что меня. Как там у нее дела?
– Прекрасно, прекрасно! У нее все хорошо, Рич. Только… В конверт она еще одно письмо вложила – для тебя. Если вдруг… Если ты все-таки вернешься, Рич. Я не удержался, распечатал. Прочитал…
Бывший штабс-капитан отвернулся, достал зажигалку. Грек подскочил, схватил за локоть.
– Да-да, Рич, нельзя было, понимаю. Но меня словно переклинило. Подумал, что если она тебе пишет, значит, знает – и о «Текоре», и обо всем прочем. Вдруг ты рассказал ей что-то важное? Не смог удержаться, прости!
Ричард Грай отвел чужую руку, дернул уголками губ.
– Ничего, друг Деметриос. Надеюсь, чтение было поучительным.

Затемнение
Нью-Йорк
Август 1944 года 

Шма Исроэйль: Адойной Элойхейну – Адойной эход!  
Извини, Рич, за такое начало, но я никогда еще не писала мертвому. Можно просто «Рич» без дурацкого «дяди»? Спасибо. 
Я в очередной раз поругалась с родственниками, заперлась в своей комнате и думаю о том, как я тебя ненавижу. Это неправильно, знаю, но ты сам виноват. Я узнавала: твою могилу так и не нашли. Я не могу снять обувь, подойти, положить камень, попросить прощения – и простить. Порой мне кажется, что даже там, в своем шеоле, среди теней, ты посмеиваешься надо мною. И тогда я ненавижу тебя еще сильнее. 
Иногда хочется выть. Я запираюсь в комнате, как сейчас, например, и вою. Родственники считают меня ненормальной и водят к врачу. Хотели отправить в «дурку», но я по твоему совету сразу же наняла хорошего адвоката. Так что буду выть и дальше. 
Французы наградили меня медалью. Американцы тоже, но не медалью, а разрисованным листом бумаги (как это называется, я уже забыла) с чьей-то подписью. Британцы расщедрились аж на два ордена – один мне, другой тебе. Орден называется очень длинно – «The Most Excellent Order of the British Empire»  . Ты – «Officer», я просто «Member». Смешно! Мне, еврейке, вручили крест. 
Написала – и словно услышала твой голос: «Хорошо еще, что не серп и молот!» Ты же так бы ответил, Рич? 
Мои родственники готовы выкопать тебя из твоей неизвестной могилы и выкинуть собакам. Они считают, что ты украл у «нашей семьи» (то есть, непосредственно у них) миллионы долларов. Речь идет, как ты понимаешь, о папином лекарстве, которое ты якобы похитил и продал. Когда они подсчитывают убытки, то начинают выть еще страшнее, чем я. Требуют, чтобы я, как наследница папы, начала судебный процесс против изготовителей. Когда мне это надоедает, я посылаю их na huy и звоню адвокату. 
Французы тоже чего-то требуют. Оказывается, ты лишил их не только денег, но и «приоритета». Им очень обидно, почти как моим родственникам, они тоже хотят организовать судебный процесс для восстановления изнасилованной лично тобой (при моей скромной помощи) «исторической справедливости». Меня дважды вызывали в посольство, но я теперь гражданка США и могу послать их na huy. Это я и делаю. 
Сейчас папино и твое лекарство выпускают три страны: Португалия, Британия и Россия. Штаты тоже выпускают. Здесь лекарство называется «бензилпенициллин», или то же самое, но без «бензил». Его выдумал (а точнее, довел до ума) папин знакомый Александр Флеминг (ты его, кажется, тоже знаешь). Американцы считают, что «приоритет» у них, потому что доктор Флеминг открыл это лекарство еще в 1928 году. Ага, конечно! Я хорошо помню, как ты пересылал первый «контейнер» из Португалии в декабре 1940-го. Флеминг тогда еще в лаборатории пробирки протирал. 
Если встретишься с папой в шеоле, расскажи ему об этом. А еще о том, что боши, которые его убили, так и дохли без «пенициллина». Ты увел папины бумаги у них буквально из-под носа. Я так горжусь, что была рядом – и старалась тебе не очень мешать. 
Вот, Рич, отчиталась. Остальное не слишком интересно. О тебе много пишут, ты и злодей, и герой, и вообще невесть кто. Но какая теперь разница? Один раз я, правда, не выдержала. Здесь, в Нью-Йорке, собрались те, кого ты спас и помог переправить в Штаты. Я даже не думала, что их так много. Меня позвали на встречу. Все было очень торжественно и очень грустно. Я спела «Время вишен». Помнишь? «Время вишен настает, и соловей поет, и дрозд летит на праздник…» Вспомнили тебя, Марсельца, дядю Антуана. Этого смешного «ажана» тоже вспомнили. Еще бы! Господин Прюдом прислал телеграмму чуть ли не в тысячу слов на служебном бланке. А потом все пошли в St. Nicholas Russian Orthodox Cathedral  . Там должна была быть панихида. По тебе, Рич! И тут мне стало плохо. Не помню ничего, говорят, я плакала, кричала, что нельзя отпевать живого, что ты обязательно вернешься… Очнулась в больнице. Мои родственники уже топтались на пороге со смирительной рубашкой наготове, но у меня очень хороший адвокат. 
Вот такой я стала, Рич, – ненормальной, злой, никому не верящей, никому не нужной. А мне еще и семнадцать не исполнилось. Как же я ненавижу тебя, Рич! Был бы у меня выбор, я бы шагнула под бомбу, к папе, приложилась бы к нему и к предкам своим. И забыла бы о тебе. Навсегда! 
Я даже не могу написать «будь ты проклят!» Меня не простит Б-г, и я сама себя не прощу. Нельзя проклинать того, кто, как Самсон, Судия Израильский, сказал: «Умри, душа моя, с Филистимлянами!» Ты умер за всех людей и в том числе за мой несчастный народ. Моя обязанность – помнить и оплакивать. Если бы ты знал, как это больно. 
Ненавижу! Ты хуже бошей, Рич, они только бьют, убивают и насилуют. Душа им не подвластна. 
Хотела закончить письмо той же страшной молитвой. Нет, не хочу. 
Съездила в этот St. Nicholas Russian Orthodox Cathedral, купила Библию на русском. Ничего не поняла, но нужные строки отыскала быстро. Переписала, как смогла, естественно, нормальными буквами. Спасибо тамошнему Рriest  , помог, хотя очень удивился. Извини, если будут ошибки. 
«Na lozhe moem noch’ju iskala ja togo, kotorogo ljubit dusha moja, iskala ego i ne nashla ego. Vstanu zhe ja, pojdu po gorodu, po ulicam i plowadjam, i budu iskat» togo, kotorogo ljubit dusha moja; iskala ja ego i ne nashla ego… Zaklinaju vas, dsheri Ierusalimskie: esli vy vstretite vozljublennogo moego, chto skazhete vy emu? Chto ja iznemogaju ot ljubvi». 
Рич! Если ты вернулся, если жив – беги! Исчезни, скройся, улети, как птица. А я тебя все равно найду – и буду вместе с тобой убивать твоих врагов. 
&amp;. 

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

Такси не оказалось ни на этой улице, ни на соседней. Можно было пройти дальше, к пристани, но Ричард Грай решил прогуляться. Не обычной дорогой, которой и приехал, а напрямик, через знакомую горку. Делать там, конечно, нечего, разве что постоять у порога своего бывшего дома. А еще можно подойти к калитке Александра Капитоновича, взглянуть на знакомую дверь, на крышу, покрытую старой треснутой черепицей, на стальной штырь радиоантенны…
На горку, приют сварливых отставников, вели две дороги: автомобильная, идущая серпантином по склону, и пешеходная – обычная лестница с железными ступенями и старыми, давно не крашеными перилами. Он выбрал лестницу. Во-первых, быстрее, а во вторых, с самой вершины открывается замечательный вид: порт, океан, далекая линия горизонта. Вечерами бывший штабс-капитан часто приходил туда любоваться закатом. Пару раз удалось увидеть тонкий зеленый луч, вырывающийся из глубин океана в том месте, где только что утонуло солнце.
Возле подножия, у первых железных ступеней, он привычно полез в карман плаща за папиросами, но вовремя одумался. Ни к чему сбивать дыхание, к тому же свежий морской воздух хорош и без никотиновой гари. Оглянулся, скользнул взглядом по пустой улице, сделал первый шаг.
…Самое разумное – не возвращаясь в гостиницу, исчезнуть прямо сейчас. Побродить по горке, не спеша спуститься в город, дождаться ранних сумерек и пройти пешком дальше, до цитадели. Потом влево, к арабскому кварталу. Оружие, деньги и документы он захватил с собой. «Ratonnades», конечно, народ ненадежный, но кое-кто из них должен помнить Ришар-сейида. Дальше – просто. В испанском Марокко найти турецкого консула, попросить помощи, если понадобится, заплатить, не считая денег. Того, что останется, должно хватить на дом в Александретте, тоже на горке и тоже под черепицей. Много лет назад, еще будучи гражданином Хатая, бывший штабс-капитан присмотрел небольшой особняк за кованым железным забором. Его и купить, если получится. А потом запереть калитку, закрыть за собой дверь, упасть на кровать, даже не сняв плаща…
Посреди особо крутого пролета Ричард Грай остановился. Вдохнул поглубже, оглянулся. Порт, причал, корабль на горизонте… Полпути, считай, пройдено.
…На горку, через горку, к цитадели, в узкие переулки арабского квартала. «Исчезни, скройся, улети, как птица»…
Но он уже понимал, что бежать не станет – не из гордости, а из холодного расчета. Можно уехать хоть на край земли, где нога соскользнет с глобуса, но серо-черный мир все равно не отпустит, вернет назад. Все эти годы бывший штабс-капитан делал то, что хотел, подчиняя реальность своей воле. Но заниматься этим без спросу, без хозяйского разрешения – опасная затея. Тот, кем он был приглашен в этот виток Мультиверса, имел на него свои виды. К тому же Ричард Грай оказался не слишком вежливым гостем, даже не представился хозяину, не нашел, не поблагодарил.
Воздух внезапно показался тягучим и горьким, как после первой похмельной затяжки. Да, он ошибся, и его ткнули носом – прямо в ад, в безвидный шеол, в коридор, откуда нет выхода. Подождали, пока захлебнется, вытащили, откачали. Куда бы он теперь не убежал, путь все равно закончится знакомой стенкой. Значит, надо поступить иначе, иначе, иначе…
Ступени нехотя ложились под ноги, пальцы скользили по ржавому железу перил, воздух загустел, комом застревая в горле. Реальность свернулась узким железным тоннелем, откуда был только один выход. Но все-таки был! Подсказок хватало, требовались лишь внимательность и упрямство. Хитрый грек Деметриос сумел-таки разговорить продавца в загадочном магазине, а он после первой неудачи больше не стал пробовать. А еще гравюры. Ричард Грай покупал их, платя высокую цену, но даже не попытался как следует изучить. Сегодня утром, прочитав записку, он хотел было найти те самые три, непохожие на прочие, но в последний момент решил не торопиться. Нашлись дела поважнее, да и время еще есть.
Есть время?
Внезапно Ричард Грай ощутил знакомый, не забытый еще страх. Лестница показалось уже не тоннелем, но все тем же коридором, ведущим из ниоткуда в никуда. Сейчас он откроет глаза, увидит бледный силуэт в зеркале, отшатнется, прижмется к холодной побелке… Не убежать, не скрыться, не улететь.
Во рту было солоно – из прокушенной губы вновь сочилась кровь, как и тогда, прошлой ночью. Промакнуть удалось не сразу, кровь лилась по подбородку, капли так и норовили упасть на серую ткань плаща. Спрятав, наконец, испачканный платок, Ричард Грай провел влажной ладонью по лицу, резко выдохнул. Ничего, лестница вот-вот кончится, дальше горка, дальше он знает, что делать. Времени мало, но все-таки должно хватить. Коридоры, как известно, кончаются стенкой, а тоннели выводят на свет…
Последняя ступень вела на широкую железную площадку. Некрашеный металл под ногами, ржавые перила. Отсюда он смотрел на закат.
Добрался!
Страх исчез, унесенный свежим холодным ветром. Ричард Грай оглянулся, помахал рукой. Вот он, порт! Серая ширь океана, бледное зимнее небо, резкая черта горизонта. Корабли, бетонные пирсы, красные черепичные крыши, узкие щели улиц… Когда в дальних краях он вспоминал Эль-Джадиру, первым делом перед глазами вставало именно это. Не хватало лишь заката – и острия зеленого луча.
Теперь можно было вволю посмеяться над собой, над собственным испугом – а заодно и над ночным кошмаром. Он так и сделал, улыбнулся, осторожно тронул пальцем ноющую губу. Прав Федя Липка, это еще не смерть. Прорывались и раньше, прорвемся и теперь.
Горка начиналась давно брошенным домом. Стены из ракушечника еще стояли, но крышу уже успели разобрать, исчез забор, возле полуразрушенного крыльца выросла колючая неприветливая акация. Последний хозяин завещал участок живущему во Франции племяннику, тот погиб в 1914-м на Марне, даже не успев повидать наследство. Годы шли, а старый дом так и продолжать стоять, покинутый, никому не нужный.
Ричард Грай, бросив беглый взгляд на вывороченные камни крыльца, прошел мимо пустых окон и повернул налево, чтобы выйти на дорожку, ведущую к ближайшей улице. В какой-то миг холодный ракушечник стены оказался совсем близко, на расстоянии ладони. И когда в щеку врезалась острая каменная крошка, бывший штабс-капитан успел подумать, что оступился. Лишь потом он услышал резкий, похожий на щелканье пастушьего кнута звук.
Вторая пуля ударила совсем близко, раскровянив скулу.
Третья, войдя в стену немного ниже, расщепила камень, ушла в глубину.
Падая, Ричард Грай попытался выхватить «Астру». Не успел – в лицо ударил мокрый песок, в левой руке что-то противно хрустнуло, заныла прокушенная губа.
Четвертая пуля расплескала землю в двух пальцах от сердца.

Часть четвертая

Крупный план
Северо-восточнее Новороссийска
Март 1920 года 

– …Родион! Родион, ты живой?
И как ответить? Во рту – каша из песка с кровью, на лице тоже кровь, по щеке словно утюг прошелся. Руки-ноги… Поди пойми, где эти руки-ноги. И чего я такой везучий? Последний раз накрыло два месяца назад, под Ростовом, перед этим – в Курске.
Правая рука все-таки обнаружилась. Я попытался ею двинуть, затем, осмелев, помахал на манер незабвенного Леонида Ильича. Будем считать, на вопрос ответил: «жмуры», как их именует поручик Фёдор Липа, на такое не способны.
Липка! Он же сейчас один у пулемета!.. Ленту может заклинить…
Привстал, все еще не открывая глаз, попытался выплюнуть набившуюся в рот дрянь, нащупал босой ногой вдавленную в грязь гильзу…
Сапог где? И где все остальные, почему тихо? Последнее, что успел услышать… Нет, не услышать – ощутить во всей красе. Снаряд от трехдюймовки ударил перед самым пулеметным щитком, тугой воздух врезался в уши, по щеке словно приложили бревном. Обстрел вели с самого утра, но лупили криворуко, на кого бог пошлет. На этот раз угадали.
Роте, похоже, амба. И всему Новороссийску тоже – вкупе с остатком того, что недавно гордо именовалось Вооруженными силами Юга России.
– Фу ты, живой, слава богу! Родион, представляешь, мы здесь одни остались, да!..
Я открыл глаза и порадовался. Присевший рядом со мной Липка выглядел вполне прилично, при руках и ногах, даже не слишком грязный. Правда, без фуражки.
– Пулемет, – разлепил я губы. – Что с пулеметом?
Светлые Липкины глаза моргнули.
– Ничего. В смысле, нет пулемета. Господин ротный, вынужден вас крупно огорчить, да. Из личного состава в наличии один боеспособный и один контуженный. Патронов нет, ручных бомб нет, оба пулемета накрылись. Положительный момент: заряженный револьвер у меня, у вас тоже, и… И краснюки пока не наступают. Баланс предоставляю подвести вам самим, у меня что-то не выходит, да.
Я все-таки встал, с омерзением ступив босой ногой в растоптанную сапогами лужу, попытался осмотреться.
Да-а-а…
– Вальку Семистроева убили, – голос поручика еле заметно дрогнул. – Когда пулемет разнесло, я тебя в сторону оттащил, позвал его, чтобы помог. А Валька рядышком сидит и вроде как не слышит… Родион, ты, как оклемаешься, молитву прочитай. Ты же православный, как и он. А я, понимаешь, немец-перец лютеранский. Валька… Эх!..
Договаривать Липка не стал, отвернулся. Прапорщика Семистроева я почти не знал, он попал в роту позавчера, с последним пополнением. Поручик же, как выяснилось, с ним не просто вместе учился в юнкерском, но даже проживал по соседству. Встретились напоследок…
Ответить было нечего. Придерживаясь рукой за стенку окопа, я прошлепал вперед, где недавно был правый фланг. Первые два трупа, включая Семистроева, не подошли по калибру, а вот третий оказался в самый раз. Я приложил уцелевший сапог к лежащей в грязи ноге, присмотрелся.
Годится! Прости, унтер Коломийцев, мне сапог нужнее. Тебя в рай и босиком пустят.
– Липка, помоги!
Вдвоем справились. У запасливого поручика оказалась даже чистая портянка. Пока я переобувался, Липка то и дело выглядывал наружу. Окоп отрыли настоящий, ростовой, как на Германской, что нас здорово выручило. Когда краснюки подтянули трехдюймовки, наши ветераны даже успели вырыть пару «лисьих нор» на случай особого злостного обстрела. Но из орудий стреляли редко, зато атаковали почти непрерывно. Пару раз цепи докатывались до окопов, в ход пошли гранаты Рдултовского, по привычке именуемые «бомбами», один раз дело дошло до рукопашной.
Два дня – и роты нет. Накомандовался…
Я справился с сапогом, успел проверить револьвер и как раз чистил фуражку, когда Липка, в очередной раз привстав, невозмутимо констатировал:
– Идут.
Чуть подумав, уточнил:
– Скачут. Конницу пустили, да. Кретины пролетарские! А если бы у нас пулемет не накрылся?
– Так накрылся же, – хмыкнул я, – значит, не кретины. У них свой интерес, к порту торопятся. Там дальше корниловцы, но даже их надолго не хватит… Липа, ты лезь в «лисью нору», а я здесь в «жмура» сыграю, авось поверят. Если не остановятся, я тебя кликну. Полезут добивать – действуй по обстановке.
Поручик хотел возразить, но я надавил голосом.
– Исполнять!
Липка вновь моргнул и сгинул. Я достал «наган» и лег на бок, прикрыв оружие краем шинели. Топот копыт был уже хорошо слышен, земля реагировала чутко, вибрировала, осыпалась мокрой пылью со стенок окопа. Незваными гостями всплыли строки из иных миров и времен.

В грязь ударю лицом, завалюсь покрасивее набок — 
И ударит душа на ворованных клячах в галоп… 

Все верно. «Я когда-то умру – мы когда-то всегда умираем». Если буденовцы обратят внимание на контуженного офицера, то конец командировке. Жаль, я рассчитывал еще побарахтаться. Авось, Липке повезет, он из тех, что зазря не пропадают.
Можно закрывать глаза…
Топот все ближе, уже слышны крики, веселое бесшабашное гиканье. Болью плеснул ушибленный висок, перед глазами поплыли неровные желтые пятна-облака. Я попытался напомнить себе, что ничего страшного не случится – и случиться не может. Встану из кресла, сниму шлем, зафиксирую время. Потом выпью кофе, часок полежу на диване, глядя в потолок… А затем сяду за работу. Для того, все, собственно, и задумывалось.
Вот они! Черные тени, остро пахнущие конским потом. Земля дрогнула, ушла куда-то вниз.

Прискакали – гляжу – пред очами не райское что-то: 
Неродящий пустырь и сплошное ничто – беспредел. 

Земля посыпалась за воротник, я замер, стараясь не дышать. Кажется, там, наверху, остановились. Наверняка смотрят вниз, разглядывают недвижные тела в серых шинелях с золотыми погонами.
– Охрименко! Охрименко, щучий сын!.. А ну стрельни в того, у кулемета которой.
В меня?!

Я когда-то умру – мы когда-то всегда умираем, — 
Как бы так угадать, чтоб не сам – чтобы в спину ножом. 

После второго выстрела я решился выдохнуть. Не в меня, в другого. Кто-то из моих сослуживцев умер не слишком убедительно.
– Поспешаем, товарищи! Поспешаем!.. Об остальных пехтура побеспокоится… Вперед!..
Снова топот копыт, но уже тише, дальше, глуше. Глаз я пока не открывал. Вдруг «пехтура» уже рядом? Историю Новороссийской катастрофы я помнил неплохо, но в мемуарах и на страницах научных трудов все-таки присутствовала какая-то логика. В жизни все оказалось иначе, обернувшись бессмысленным кровавым хаосом. Никто даже не пытался обороняться всерьез. Куда там горемычному, тысячекратно оплаканному 1941-му! Тогда, по крайней мере, был Вермахт, а здесь какая-то вшивая Рачья и Собачья, на треть состоящая из наших же пленных. И войск у нас больше, и пушек, и огнеприпасов. Генералов-лампасников целый полк наберется, все важные, с усами до ушей.
Значит, так нам и надо! Воевнули, чем бог послал.
Я и прежде не слишком сочувствовал «белым». Готовясь надеть шлем, искренне думал остаться в стороне от всех этих бессмысленных подвигов. Чистый лабораторный эксперимент, практическая эвереттика. Не вышло, и поздно жалеть. Проредить коммунистическую сволочь в любом случае тоже полезно. Карму улучшает.
– Родион! Эй, ротный… Родька!..
Ага, Липа нарисовался. Можно открывать глаза.

– Может, до ночи досидим, – неуверенно предположил Федор. – Вдруг у краснюков до нас руки не дойдут? Что за интерес в куче трупов рыться? Они сейчас в Новороссийск спешат, так сказать, за дуваном, да.
Мы устроились у входа в ближайшую «лисью нору» – узкий неровный лаз, вырытый вровень с дном окопа. Двоим там, конечно, не поместиться, но если начнут «зачищать», даже самая хитрая лиса не спасется, ни в окопе, ни в норе. Пальнут пару раз – и штыком для верности двинут.
Пока наверху было тихо. Воспользовавшись нежданной передышкой, Липка нашел в чьей-то кобуре еще один «наган» и сейчас неторопливо, с истинно немецкой обстоятельностью приводил оружие в порядок. Фуражка тоже нашлась – и теперь красовалась на законном месте. Я же просто смотрел в небо. Синева, легкие перистые облака, черные росчерки птичьих крыльев… Еще одна весна, для меня – уже третья в этом маленьком уголке Мультиверса. Восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый…
– Только бы транспортов в порту хватило, – Липка, уложив револьвер в кобуру, поглядел вверх. – Хотя при нынешней негритянской бордели я уже ни на что не надеюсь. Родион, ты у нас пророк. Так прореки, утешь, да.
Утешить поручика было нечем. Транспортов не хватит, из Новороссийска сумеет вырваться хорошо если каждый третий.
– Нет, серьезно! – Фёдор встал, резким движением оправил шинель. – Я, Родион, человек очень наблюдательный, да. Знакомы мы с тобой где-то год, и за это время ты успел заработать репутацию даже не Кассандры, а я уже не знаю, кого. Нострадамуса, наверно, да. Про тебя говорят, будто ты раньше в разведке у генерала Алексеева служил, но даже если так… Ясновидцев туда, что ли набирали?
Все верно, Липка – парень неглупый, а я не всегда вовремя прикусываю язык. Отшутиться? А собственно, зачем?
– Прорекаю, господин поручик. То, что мы сейчас видим – амба. Врангель продержится в Крыму до ноября, на Дальнем Востоке будут драться еще два года, но это уже агония. Большевизия победит, хотя и не во всемирном масштабе, и будет править… Да, еще семьдесят один год и сколько-то там месяцев. Сосчитай сам – до декабря 1991-го.
Поручик покачал головой.
– Злой ты человек, Родион! Ох, злой! Семьдесят один год, да. Пообещал бы двадцать, что ли… Постой, так ведь это у Нострадамуса было! Чего-то там задрожит, восстанет новый Вавилон, презренный город будет расти благодаря всяким мерзостям, а продлится все это, дай бог памяти… Семьдесят три года и семь месяцев, да. Если считать с разгона Учредилки, как раз и выходит… Фу, ты, а я уже испугался! Подумал, а вдруг ты и правду, того…
– «Говорили в народе друг другу: что это сталось с сыном Кисовым? Неужели и Саул во пророках?» Да зачем нам пророк, Липка? Неужели с самого начала неясно было? После того, как в ноябре 1917-го профукали Москву, я не просто понял, прочувствовал. Там бы один регулярный батальон справился, как в 1905-м. Пленных не брать, патронов не жалеть – вот и вся тактика. Только батальона на месте не оказалось.
По небу, в густой весенней синеве, неслышно плыли белые облака. А над Москвой тогда висели тяжелые серые тучи. Снег, дождь, снова снег… Как бездарно продули! У будущих «красных» не было ничего, кроме необстрелянных работяг и непохмеленых дезертиров во главе с великим полководцем Колей Бухариным. Пушки, нацеленные на Кремль, наводили профессор астрономии на пару с австрийским военнопленным. И все равно победили. «Белая гвардия, путь твой высок…» Сапожники!..
– Ты, значит, после Москвы, – раздумчиво проговорил Липка. – А я вот раньше… Погоди-ка!..
Он стащил с головы фуражку и вновь выглянул из окопа. Повертел головой, присел, вернул фуражку на место, не забыв сдвинуть ее на затылок.
– Какая-то сволочь роится. По виду точно нестроевые, то ли обозники грабить собрались, то ли расстрельная команда по наши души… Так вот, Родион, я все понял еще в марте, после «великой бескровной», когда Государь отрекся. Не потому, что я монархист. Я не за царя, я за Империю. Разница, я тебе скажу, большая…
Я оторвал пальцы от ноющей скулы, полюбовался пятнышками присохшей крови. Молодец Липка! Самое время и место для политологических диспутов. Империю ему подавай!..
– То есть, Фёдор, ты бы согласился, если Россия осталась бы империей без Императора? Как нынешний Германский Рейх без Вильгельма? С сохранением органических законов, административного устройства и всех основ государственности, включая Табель о рангах?
Поручик поглядел изумленно, открыл рот, снова закрыл. Наконец, выдохнул:
– Der Teufel soll den Kerl buserieren! Soll das alles buserieren!  Родька, да мне в жизнь так не сформулировать. Конечно, конечно!..
Слышать из его уст «тойфеля» да еще вкупе с «Родькой» мне еще не приходилось. Видать, и вправду задело.
– Наши монархисты – слюнявые идиоты. Только и могут, что Николашку оплакивать, от которого, между прочим, сами и отреклись, да. Скоро даже из, прости господи, Александры Федоровны святую сотворят, вот увидишь. Личности вторичны, главное – принципы. Если бы большевики восстановили Красную Империю, я бы за оружие не взялся. Служил бы где-нибудь письмоводителем, а расстреляли бы – значит, судьба. Но в том-то и дело, что эта сволочь строит никакую не Всемирную Коммунию. Сознательно, инстинктивно, даже не знаю, но они возвращают Средневековье – самое настоящее Московское царство. Два века нашей имперской истории они просто отменили!
Собравшись с силами, я встал, прислонившись затылком к холодной земле. Липка наверняка понимает, что боец из меня сейчас никакой. Вот и тешит байками. Дать приказ, чтобы уходил? Не послушает, голубая остзейская кровь.
– Ну, Московское царство. И что? Это, Липа, все равно лучше, чем Махно или какая-нибудь Кронштадтская республика. А если уж, извини, в самые глубины нырять, то до Петра государство было державой русского народа, а не компании космополитов, присягнувших престолу.
Поручик, взглянув укоризненно, вновь снял фуражку, пружинисто вскочил, выглянул. Смотрел на этот раз недолго, не более секунды. Вернувшись на место, вздохнул:
– Русский народ – это мы с тобой, Родион. И наши товарищи, живые и мертвые. Нас и наших предков Империя вылепила и в печи огненной обожгла, да. А остальные – только глина под ногами. Из глины этой большевики наскоро налепили големов…
Достал револьвер, морщась, прокрутил барабан.
– …А големы, господин ротный, изволят жаловать аккурат сюда. Не меньше взвода, на нас двоих вполне хватит, да. Последний парад, Родя! Как ты говоришь, амба.
Я встал, расстегнул кобуру «нагана», а затем полез в карман шинели, где ждал своего часа небольшой плоский «браунинг» образца 1900 года, во время оно высочайше рекомендованный господам офицерам для ношения вне строя. Его я берег именно ради подобного случая.
– Значит, и вправду конец командировке, Липка. Сейчас сниму шлем и пойду заваривать кофе. И «July Morning»  поставлю, давно уже хочется.
– А крылышки привязать? – неунывающий поручик достал второй «наган». – Предлагаю план. Изображаем «жмуров», а как только господа красножопые начнут по карманам шарить, валим всех, покуда патроны есть. А потом – ты кофе завариваешь, а я с Валькой Семистроевым коньячку выпью, да. Эх, не прочитали молитву, непорядок… Командуй, ротный!
– Уже, – улыбнулся я. – Считай, скомандовал. «Наверх вы, товарищи, все по местам!..»
– О, да-да!
Липка усмехнулся в ответ, подмигнул:

Auf Deck, Kameraden, all» auf Deck! 
Heraus zur letzten Parade! 
Der stolze «Warjag» ergibt sich nicht, 
Wir brauchen keine Gnade! 

An den Masten die bunten Wimpel empor, 
Die klirrenden Anker gelichtet, 
In stürmischer Eil » zum Gefechte klar 
Die blanken Geschütze gerichtet!  

Я бросил взгляд на плывущие по небу облака и мысленно пожелал Липке, чтобы коньяк в его бутылке никогда не кончался. Как там дальше у герра Грейнца?

От пристани нашей мы в битву уйдем, 
Навстречу грозящей нам смерти, 
За Родину в море открытом умрём, 
Где ждут желтолицые черти! 

И тут мы услышали, как разорвался первый снаряд.

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

– Арабы это, мсье. Как есть «крысаки». Обнаглели – дальше некуда. Раньше, сами знаете, их в порт на пушечный выстрел не подпускали, а сейчас многих парней, что в доках старались, в армию забрали, вот руки рабочие и понадобились.
В кабинете было накурено и грязно. Со стены хмуро смотрел носатый де Голль, начальничий стол завален папками, в углу двое «ажанов» деловито просматривали некий список. Один время от времени тыкал в него пальцем, второй же кивал, явно одобряя.
– Только какие у них руки, мсье, у «крысаков» этих? Лишь воровать и умеют. И еще грабить, особенно если на гашиш не хватает. Прямо ассасины!
Сержант, командовавший патрулем, оказался знакомым. Именно он проверял у пассажира «Текоры» документы в ночь приезда. Служивый тоже узнал подданного Турецкой республики Ричарда Грая, что сократило формальности до минимума. В паспорт он все-таки заглянул, удовлетворенно кивнув при виде свежих печатей, после чего развил бурную деятельность. Потерпевшего усадили в полицейское авто, заехали в ближайшую аптеку, после чего бывший штабс-капитан, украшенный свежей повязкой, был доставлен на «пост», то есть, в участок. Вспомнив финал «Касабланки», Ричард Грай ждал распоряжения по поводу «обычных подозреваемых», которое последовало незамедлительно. Он даже не успел допить чашку свежезаваренного кофе.
– Я, мсье, уже распорядился, – сержант горделиво огладил пышные пшеничные усы. – Есть у меня на примете одна «крысячья» банда, их это почерк. Подстерегают, понимаете ли, прилично одетых господ – и нож к горлу. А теперь, видать, обнаглели, за «стволы» взялись. Да еще среди белого дня, понимаете ли! Они вас наверняка еще внизу срисовали, а пока вы, мсье Грай, поднимались, на авто подъехали, вкруговую. У них старый «Рено», красный, переднее стекло в трещинах. Не видели такой, пока по улице шли?
Бывший штабс-капитан поглядел на служивого не без интереса. Сам он пришел к такому же выводу. «Рено», ни красного, ни иного колера, он не заметил, но на горку можно въехать и с соседней улицы. Невелик крюк.
Сержант между тем, кликнув полицейских, сам заглянул в список. Бегло просмотрев, солидно откашлялся.
– С этих, стало быть, и начнем. Действуйте, ребята! И без церемоний, потому как нечего по живым людям стрелять!
Служивые бодро откозыряли и протопали к двери. Сержант, вновь огладив усы, взялся за кофейник.
– Давайте, мсье Грай, я вам еще чашечку налью – ради бодрости. А вы пока продумайте, чего в протокол вписывать будем. Тут каждая фраза, мсье, важна. Дело непростое, можно сказать, политическое…
Бывший штабс-капитан хотел переспросить, но сообразил сам. Он – иностранец, значит, дело наверняка дойдет до турецкого консула. Это было бы совершенно лишним, и он поспешил сделать в памяти нужную зарубку. Протокол тоже ни к чему, но этого, увы, не избежать.
– В политике все и дело, мсье! – сержант важно вознес палец к потолку. – Да-да, я только что понял, прямо воочию узрел. Ну, конечно! Вид у вас, мсье Грай, извините, не слишком заманчивый. Это я в смысле грабежа, а не чего другого, вы уж не подумайте!.. Но вы гражданин Турции. А здешние «крысаки», да будет вам известно, турок еще с позапрошлого века не любят. И не зря, мсье! Пока тут турки хозяйничали, порядок был не в пример нашему. Чуть что – и на кол. Оно, конечно, не слишком гуманно, но для «крысаков» в самый раз.
Ричард Грай, о таких исторических глубинах даже не подозревавший, хотел было уточнить. Не успел.
– Так что же это выходит, мсье? – трубным гласом воззвал служивый. – А выходит, не грабеж, а самое настоящее покушение. По-ку-ше-ние! Причем по политическим мотивам. Ох, и раскручу я этих мерзавцев. Ох, и запоют они у меня!..
Сержант, грозно нахмурившись, расправил плечи, вздернул массивный подбородок. В горящих глазах тяжелыми волнами плескался служебный долг. Бывшему штабс-капитану вспомнилось, как на пристани его определили в шпионы. С воображением у стража порядка явно все в порядке, даже с некоторым избытком.
– А теперь, мсье…
Служивый набрал в грудь побольше воздуха и с невыразимым восторгом выдохнул:
– Про-то-кол!!!
Он так увлекся, что даже не услыхал, как отворилась дверь. Ричард Грай, поглядев на того, кто стоял на пороге, понял, что трепетной мечте сержанта едва ли суждено сбыться.
– Что тут у вас происходит? А накурено, накурено!..
Комиссар Прюдом быстро прошел к столу, покосился на свежую повязку, украшавшую лицо гостя, поморщился.
– Все ясно. Я увожу задержанного. Пошли, Рич!
Бывший штабс-капитан, сочувственно взглянув на впавшего в столбняк служивого, надел шляпу, встал.
– Но протокол, шеф! – воззвал сержант, воздевая ручищи к потолку. – Протокол! Мсье Грай вовсе не задержанный, он – жертва злодейского…
– Вечером подъезжайте в комиссариат, там все оформим. Да! И не болтайте лишнего. Никто ни на кого не покушался.
Ричарду Граю давно не приходилось наблюдать за своим приятелем при исполнении. Зрелище оказалось не слишком аппетитным. Он вдруг понял, что смешной человечек с нелепыми усиками далеко не всегда смешон.
– Мсье комиссар! – собравшись с силами выдохнул сержант. – Рискну все же настаивать…
Прюдом внезапно оскалился.
– Лучше не рискуйте. Есть такая хорошая команда: «Ничего не случилось». Повторите!
– Ничего… – полицейский сглотнул. – Ничего не… Но как же так, шеф?
Бывший штабс-капитан невесело усмехнулся. Знакомо, и даже очень. Когда они в котельной дожгли все бумаги, Даниэль, морщась от боли в обожженной руке, тоже вспомнил эти слова. «Ничего не случилось, ребята! Понимаете? Ничего не случилось!»
– Плохо, сержант! Очень плохо. Повторите еще раз, только теперь без ошибок. Вы меня поняли? Без ошибок!.. Ничего – не – случилось!..

Комиссар, захлопнув дверцу авто, оглянулся, поправил сбившуюся на бок фуражку.
– Какие они здесь упрямые, Рич! Думают, что дальше Эль-Джадиры не пошлют. Ошибаются, Сахара большая!..
Завел мотор, устало откинулся на сиденье.
– И что теперь прикажешь делать? Они же все равно молчать не станут. Был бы ты французом, дело замяли бы сразу, начальству в Касабланке лишняя забота ни к чему. Но ты же иностранец. Да! Турецкий консул, теперь еще эти русские…
Ричард Грай не без удовлетворения констатировал, что Даниэль Прюдом вновь стал самим собой – смешным усатеньким человечком, вдобавок весьма перепуганным. Оставалось решить, какая ипостась – настоящая.
– «Согрешил я, предав кровь невинную, – вздохнул он. – Они же сказали ему: что нам до того? Смотри сам».
Комиссар молча тронул машину с места и, только проехав ближайший перекресток, резко обернулся.
– Если б я был Иудой, Рич, ты бы сейчас беседовал не со мной, а с бородатым господином с ключами на поясе. И вообще, грешно так намекать.
Бывший штабс-капитан невольно хмыкнул.
– Смотри на дорогу! А то мы сейчас оба пред ним предстанем. Намекать, конечно, грешно, но стреляешь ты плохо, особенно когда волнуешься. В меня не попали с десяти шагов, делай выводы.
Прюдом резко нажал на тормоза. Авто вильнуло и, едва не врезавшись в бордюр, остановилось. Комиссар оторвал руки от руля. Дернул шеей, словно его душили, поморщился.
– Сделал! Не считай меня идиотом, Рич. Первым делом я поехал к лестнице и все там обошел. Не убивали тебя, а только предупредили. Да-да! Есть такая у апашей традиция, вроде черной метки. Но это не бандиты. Марсельца нет, а нынешние про тебя уже забыли. Да! Желаешь непротиворечивую версию?
Ричард Грай пожал плечами:
– Зачем? У меня нет сыскной команды, чтобы ловить злодеев. Хочешь, лови сам. А хочешь, ничего не делай. Консула, если надо, возьму на себя, турок тоже знает, что такое «ничего не случилось».
Он невольно пожалел, что ни Арнольда, ни остальных парней из группы «Зет» уже нет в живых. Когда они были под рукой, все решалось просто. Сейчас он не тратил бы время на пустую болтовню, а разбирался с криворукими стрелками. Точнее, со стрелком. Не понадобился бы даже боготворимый служивыми протокол, равно как улики и свидетели. У Арнольда сознавались сразу и расписывались не чернилами.
– Дело все равно придется завести, Рич, – негромко проговорил комиссар. – Ничего не поделаешь, не каждый день у нас по людям стреляют. А значит, из Эль-Джадиры тебе уезжать нельзя. Да! Ни в Браззавиль, ни даже в Касабланку. Понимаешь? Возможно, эти типы на такое и рассчитывали. Ребра христовы! Мне тот русский с самого начала не понравился. Что ты такого натворил в России, если не секрет?
– Сказал, что их Сталин – kozel. Но это, друг Даниэль, на французский не переводится, слишком страшно. Если не жалко бензина, отвези в гостиницу. До завтра обещаю никуда не выходить. Полежу, понаблюдаю за потолком, а заодно прикину, как поскорее избавить тебя от неприятностей.
– Меня?! – наивно моргнул Прюдом, нажимая на газ. – Почему – меня?
Отвечать Ричард Грай не стал. Поднял воротник плаща, сдвинул мятую шляпу на нос. Город за окном съежился, превращаясь в уже знакомый тоннель, звуки стихли, гул мотора превратился в легкий шелест дальнего прибоя. Его несло по тоннелю куда-то прочь, в черный бездонный провал; вязкая вода, беззвучно вскипая, заливала глаза, заполняла рот. Ни крикнуть, ни вздохнуть. А впереди была только тьма, словно он шагнул с палубы «Текоры» прямиком в ночной зимний океан. Воды раздались, забурлили водоворотом…
И все-таки выход был – именно здесь, в Эль-Джадире. Друг Даниэль оказался и прав, и неправ. Его и в самом деле предупредили в лучших традициях головорезов-апашей. О таком бывшему штабс-капитану немало рассказывал Марселец, великий знаток бандитских нравов. Неправ Прюдом в ином. Простая азбука пуль читалась просто: «Убирайся!» Но именно этого делать было нельзя.

Из гостиницы все-таки пришлось выйти. В баре не оказалось «Фортуны», и Ричард Грай рискнул прошагать пару кварталов до ближайшего табачного магазина. Купив папиросы, выкурил одну, стоя прямо у входа. Подождал, застегнул верхнюю пуговицу плаща. Ему постоянно чудился чужой взгляд, внимательный, неотступный – но почему-то испуганный, словно несостоявшемуся убийце куда страшнее, чем его жертве.
Фантазировать можно было бесконечно, и бывший штабс-капитан, мысленно посоветовав неведомому врагу не тратить время зря, вернулся в гостиницу. Два раза провернул ключ в замке, повесил шляпу на крючок, бросил в ванную испачканный плащ.
В комнате все еще чувствовался запах ее духов.
За плащом последовал пиджак, затем пальцы нетерпеливо дернули верхнюю пуговицу рубашки. Коробка «Фортуны» на столе. Зажигалка, пепельница…
Начали!
Стопка гравюр показалась неожиданно большой. Ричард Грай прикинул, что за эти годы воспользовался хорошо если тремя-четырьмя из них. Остальные так и лежали мертвым грузом: пейзажи со старинными замками, виды небольших городов, горные ущелья с крохотными домиками на склонах. «Сухая игла» – редкая сложная техника, травление не применяется, работают шабер и гладилка. Кто-то очень старался, нанося заусеницы-«барбы» на непослушный металл.
Гравюры приходили в магазин небольшими партиями, обычно раз в полгода. Бывший штабс-капитан их честно покупал, просматривал бегло – и укладывал в папку. Продавцы, хорошо помня постоянного клиента, загодя извещали о прибытии нового товара, спешили показать, угощали прекрасным кофе, сваренным по-арабски, называли цену…
Ричард Грай отложил в сторону очередную картинку – древние руины на склоне холма. Старая, с довоенных времен… Каждый раз, сразу же после покупки, продавец делал запись в толстой тетради. Обычная процедура, так поступают практически всюду. Но кому нужны эти записи? Само собой, управляющему при составлении месячного отчета. А еще? Что, если информация шла дальше, прямиком к мастеру «сонных» гравюр, а точнее, к его заказчику?
Некто, пригласивший Родиона Гравицкого в серо-черный мир, сразу же указал на маленький город на побережье Атлантики. Из магазина же наверняка поспешили сообщить о новом покупателе. Для него же, гостя в этом ответвлении Мультиверса, это стало началом контакта, к сожалению, одностороннего. От Гравицкого, а позже от Ричарда Грая, ничего не хотели, ни о чем ни разу не просили. За перевод книги он взялся сам, после того как не дождался ответа из швейцарского издательства. Позже удалось узнать, что такового не существует в природе, надпись на обложке оказалась фикцией. Бывший штабс-капитан окончательно уверился, что разговаривать с ним не желают.
А что, если все было не совсем так? Таинственный Некто, получая отчеты о покупках, имел полное право считать, что гравюры пущены в дело. Его гость видит приятные сны – и одновременно получает послания. Они могли быть не в каждом «сонном файле», вполне достаточно, скажем, одного в год. Причем это могло быть не письмо, а указание на то, как связаться с неведомым Хозяином Снов наяву, в серо-черном «реале». Сам он, конечно, рассчитывал на более надежный вариант, допустим, на присланное «до востребования» письмо с адресом для постоянной переписки. Но у Хозяина могла быть своя опаска.
Ричард Грай, взяв пачку в руки, принялся раскладывать гравюры пасьянсом. Год к году, партия к партии. Пасьянс складываться не хотел. Он не вел учета, купленные рисунки много раз перекладывались, перемешиваясь без всякого порядка. Конечно, посланий в них могло и не быть, но проверить все-таки следовало. Невелика работа – поглядеть на очередную гравюру перед сном.
Сожалеть было поздно, как и пытаться искать упущенное во всех «файлах» подряд. Поздно, поздно! А ведь его честно пытались предупредить. «Не спешите, коллега, в этом мире умирать». Гравюра с башней на холме была куплена лет шесть назад, да так и пролежала все это время без пользы.
Оставалось взглянуть на «файлы», которые отобрала Мод. Они лежали в самом низу стопки, для верности проложенные кусочком картона, оторванного от пачки «Галуаз». Капитан советской разведки выбрала гравюры из-за несходства сюжетов. Оставалось поглядеть, только ли в этом их странность.
Ричард Грай, вернув «пасьянс» в стопку, отхлебнул воды из стакана и взялся за первый рисунок. Папиросная бумага, под ней – знакомый оттиск заусениц-«барб».
Смотрим!
Пустая комната… Наборной паркет, витраж в приоткрытом окне, на стене картина в тяжелой раме. Что на ней – не разобрать, но точно не портрет. Впритык к окошку – невысокая кушетка с подголовником и подушкой. Собственно и всё, если не считать стола и стула. Резное темное дерево, на столе – скатерть с шитым узором. И больше ничего? Ничего, если не считать непонятного предмета, пристроившегося аккурат в центре стола. На первый взгляд – деревянный пенал, очень похожий на тот, что честно служил школярам в прежние годы. В такой можно уложить два-три карандаша, ластик, перьевую ручку. Да, обычный пенал. По плоской крышке – еле заметные узоры, несколько кругляшей-пятнышек.
В уголке гравюры, правом нижнем, как и обещано, инициалы нечитаемым готическим шрифтом, точно такие же, как и на остальных рисунках.
Всё…
Он уже понял, чем гравюра заинтересовала Мод. На всех прочих были пейзажи, ведуты, морские виды, но не интерьер. Неведомый художник, наскучив немцами-романтиками, принялся за малых голландцев. Ричард Грай, разочарованно вздохнув, взялся за следующую гравюру – и тут же отложил в сторону. Точно такая же, сестра-близнец. Он покупал сразу по нескольку экземпляров, кое-что ушло на подарки, прочие так и остались в общей пачке.
Третья…
На этот раз рисунок показался куда интереснее. Широкий коридор, наборной паркет, точь-в-точь как на предыдущем. Слева и справа – две открытые двери. Левая ведет на лестницу, значит, это второй этаж или даже третий… На лестнице темно, зато хорошо заметно квадратное окошко. Справа же – комната, портрет на стене, столик с резными ножками, открытое настежь окно. А еще шкаф, высокий, почти до самого потолка.
Итак, Мод, выбрала два интерьера – не слишком удачные перепевы малых голландцев. Выбор мог показаться крайне субъективным, если бы не одно «но». Именно эти гравюры куплены последними, причем чуть ли не за тройную цену. Неведомый Хозяин явно хотел обратить внимание своего постоянного покупателя: и сюжет иной, и цена совсем другая. Изучи, друг, не пожалеешь! Старый прием, еще из самых первых «сонных» файлов в формате jpg: нужную вещь всегда можно опознать по высокой цене. Жизненная логика в максимально упрощенном виде.
Бывший штабс-капитан и вправду заинтересовался покупкой. Но время поджимало, он торопился на Корсику, ликвидировал дела, отправлял &amp; в Нью-Йорк. Настроение было не слишком веселым, а впереди маячил финал слишком затянувшейся командировки – свинцовая точка, даже целых три. Он готовился к уходу, не подумав, что его жизнь и смерть в этом мире уже исчислены, взвешены и поделены кем-то другим.
Ричард Грай встал, отодвинув рисунки подальше, к самому краю стола. Отвернулся. Гравюры, маленькие окошки в неизмеримую вселенную Гипносферы, внезапно стали тем, чем были изначально – линиями на плоскости, не слишком серьезной забавой уставших от жизненной суеты людей. Джимми-Джон выдумал их походя, в перерывах между куда более серьезными занятиями. Jpg-файлы раздавал бесплатно, рекламы ради, как первый, не очень уверенный шаг к подлинному покорению Мультиверса Снов. Далеко пройти не удалось, картинки остались всего лишь картинками.
Черный Человек в зеркале глядел сочувственно, не без грусти. Дернул губами, вздохнул беззвучно, посмотрел прямо в глаза. Из сна можно попасть только в другой сон. В конечном счете, все исследования Ноосферы – всего лишь путешествия по собственным фантазиям. Реальность никуда не исчезла, человеку суждено родиться, прожить свой срок – и умереть без всякой надежды на Воскресение. Из праха – в прах.
Земля плоская. Солнце встает из моря – и в море умирает, пройдя дневной путь по небесной тверди. Грязь и пыль – конкретны и материальны. Всё прочее – сны.
Не так ли?
Ричард Грай не стал спорить. Не с кем! В зеркале нет ничего и никого. Оптический эффект, такой же иллюзорный, как и самый обычный сон. С ним не справиться, бросив трость в беззащитное стекло.
Он провел рукой по ноющей скуле и подмигнул тому, кто смотрел из самых глубин свинцовой амальгамы. Не выйдет, приятель! И ты сам оттуда не выйдешь, так и будешь скучать, словно Сатана на дне ада. А мы двинемся по тоннелю дальше. Земля, конечно, плоская, и коридоры кончаются стенкой.

Где-то плачет 
Ночная зловещая птица. 
Деревянные всадники 
Сеют копытливый стук… 

Ничего, все-таки попробуем!

Крупный план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 
Сон

Есть!.. Получилось!
А с чего, собственно, не получаться? Обычный «сонный» файл, грамотно сделанный, долговечный. «Сухая игла», глубокие заусеницы, четкий рисунок. Сложно, конечно. Эпигоны Джеймса Гранта пытались работать прямо по металлу, даже кристаллы пробовали. Получалось и вправду капитально, на веки вечные, но кристалл не скопируешь, а гравюр, помнится, можно нашлепать десятка три.
Чем пахнет? Лавандой пахнет.
Вот она, комнатка, всё как на рисунке, но, понятно, в цвете. Скатерть с красной каймой и цветочками, тоже красными на желтом. Стены не серые, а, скорее, цвета беж, на витраже – персонаж в ризе при золотом нимбе, подушка на кушетке синяя.
Ха! Так это же Вермеер, «Бокал вина»! Художник напрягаться не стал, просто удалил персонажей вкупе с бокалом, все же прочее сделал черно-белым.
…Черно-серым – или наоборот, что тоже верно. Заскучал мой дядька, домой запросился, хотя и знает, что в «реале» и получаса не прошло. Снимет шлем… Точнее, я сниму. Я! Поставлю «July Morning», кофе выпью. Он там что, помирать собрался?
…Риск есть, но вовсе не из-за кошмариков с пустым коридором. Типичное вытеснение! Он боится навсегда остаться «там», но не желает вспомнить, как «там» очутился. Шлем сам по себе безопасен, это не «чип» в мозгу, как у первооткрывателей Q-реальности. Беда в том, что реальность эта – не моя.
Ладно, смотрим! Слева направо, от окна к стене. Из окошка – свежий дух, благодать и в человецех благоволение. За окошком… А ничего там и нет, белый свет без верха и низа. Тот, кто все это намечал, явно не стал себя затруднять.
Кушетка, подголовник, подушка. Картина… Пейзаж, но какой-то смутный: туман, верхушки деревьев… То есть, это для меня на картине туман, потому как неведомый рисовальщик этим тоже не озаботился. Стена в бежевой покраске, угол, еще стена, точно такая же. Полка… Ее на рисунке нет, она как раз в темечко наблюдателю смотрит. На полке – небольшая ваза белого фаянса. Вот и лаванда, синенькая и простенькая. Отыскалась!
Четыре стены, дверей нет. Такое я уже видел, в старых файлах дверь должна появиться позже, после простейшей инсталляции. Имя, язык пользователя, желаемый возраст… Заполнил, помянул «сим-сим», дорожка и откроется. Но может быть и совсем по-другому. Есть «сонные» файлы, в которых не развлекаются и не отдыхают. И если я все правильно понял…
Стол! Нет, не стол – пенал!..
Теперь осторожно. Подходим, рук не протягиваем…
Смотрим.
…Пластмассовый футляр, форма прямоугольная, углы слегка скруглены. Цвет корпуса серый, на верхней поверхности черные… Пятнышки? Не-е-ет, черные кнопки, блестящие, словно из стекла. Вероятно, тоже пластмасса, но другая. Размер – четыре пальца в ширину, ладонь в длину. Отметок, знаков и номеров нет, звуков не издает, двигаться не пытается. А если вместе сложить?
Нет, спешить не будем. Сперва в окно поглядим, на абстрактный белый свет. Такими и рисовали в давние годы «связные» файлы, простенькими, без излишеств. И подробности внутри рамы не важны, и вид за окном. Главное, сюда можно попасть как минимум вдвоем. Две картинки, синхронное время просмотра – и сон у каждого одинаковый: такая вот комнатушка. Садимся, кто на кушетку, кто за стол – и общаемся. Ничего, конечно же, особенного, телефон и скайп ничуть не хуже. Но, во первых, время. Не от дневных, делами наполненных часов отрываем, а от ночи. Во-вторых же, простота. В AD 1945-м, к примеру, ни скайпа, ни «мобильников» нет, не создали еще. А гравюра, исполненная в технике «сухая игла», имеется. Вот она!
А если коротко, то это и есть простейший вариант «платформы», искусственной тверди в зыбком океане Гипносферы. В обычном сне личность погружена в собственное подсознание, не свободна, связана. Здесь же человек сам себе хозяин, как и в «неспящем» мире. Именно из таких «платформ» Джеймс Грант думал построить целый искусственный мир, заселить его, даровать законы. Может, и безумие, зато какое блестящее безумие!..
Фу, выдохнул! Можно возвращаться.
«Связной» файл – само по себе интересно. Но неведомый творец озаботился еще и пультом. Сейчас обходятся без лишних сущностей, зато серый пластмассовый корпус прост и нагляден. Именно так выглядел узел связи в самых первых «платформах». Берем в руку – и жмем кнопки, просто и доходчиво.
Берем – и жмем!
Стоп! Не сразу, а по подразделениям. Сначала просто берем. На ощупь – обычная пластмасса, а вот веса, считай, и нет. Если это и в самом деле старый добрый пульт из самых первых файлов, сейчас он уже меня признал. Теперь я найду его в любом уголке Гипносферы, даже в самом обычном сне. Как найду?
Бросаем вверх. Исчез! Сжимаем ладонь – вот он, родимый. Еще раз, еще… Признал, потеплел!.. Все-таки есть в этой простоте нечто приятное. Бросаем… Ловим… Плохо лишь, что в настоящем сне о нем легко забыть. Надвинутся кошмары, захлестнет, так сказать, собственное Оно.
Восемь кнопок, никаких обозначений нет. Очень неудобно, поэтому обычно новичка инструктируют: первая кнопка – туда, вторая – сюда… Пока все восемь спят, черненькие, блестящие… Эге, не восемь. Вторая снизу, левая! Желтый яркий огонек. Вот и первая дорожка.
Не спешить, не спешить… Вновь пройтись по комнате, лавандой полюбоваться. Цветы свежие, и пыли нигде нет. Стерильно! Скорее всего, ее тут и не будет, такое правдоподобие в связном файле ни к чему. Зато может измениться сама комната…
Что теперь? Писем не обнаружено, таинственных знаков на стене – тоже. Единственный путь – желтая кнопка.
Жмем? Жмем!
Едем!..

…Теперь можно и к берегу. Вода как парное молоко, но злоупотреблять ни к чему. Лучше обсохнуть, по бережку побродить, а потом снова в речку.
Нырок! Еще нырок! Эх, дно песчаное, скучное, не такое, как в море. Ни водорослей, ни медуз.
К берегу!..
Теперь постоим, на солнышке погреемся, полюбуемся башней. Вся не видна, деревья мешают, но верхушку разглядеть можно. Сломанные зубцы, темный неровный камень… Итак, никаких сюрпризов, желтая кнопка открыла тропу в знакомый маленький мирок. Башня на холме, за ним – то ли село, то ли городок, а здесь речка. Как и ожидалось, чистая, с теплой водой и песчаным дном без коряг и прочего неудобства. Берег пустой, только вдали кто-то копошится, то ли рыбаки, то ли прачки с бельем. Это впереди, а сзади – мост. Всё, как на гравюре, наглядно и ясно.
…И очень обидно. Пульт вручили, но с билетом в одном лишь направлении. Кстати, где он, пульт?
Ловим! Бросаем! Ловим… Кнопка горит, но уже другая, вторая снизу, но правая – дорожка обратно, в комнату с лавандой. Возвращаться пока незачем, лучше уж побыть здесь, среди идиллической архаики. Искупаться можно, на солнце позагорать… А заодно и надеть штаны. Плавок здесь не предусмотрено, а я все-таки «молодой господин». Вдруг верноподданные пожалуют или, скажем, иные господа? «Две собачки впереди, два лакея позади».
Между прочим, сам виноват, заказал «active mode». Выбрал бы «gentle», никто бы не беспокоил. Обходили бы за сотню метров, кланялись издалека. Всякий разговор – только по моей инициативе. Разбойники – и те лишь в отдалении бы пробегали, рысью, на полусогнутых. Но раз выбрал «active», жди приключений. А поскольку таковых пока нет, можно сесть на песок и…
Я же не курящий! К черту некурящий, где мои сигареты? Слева нет и справа нет. Ага, под рубашкой! Между прочим, новой и чистой, сервис на высшем уровне.
Да… Сигареты явно не по сезону. Трубка-носогрейка, почему-то глиняная, красный шерстяной кисет… Боже, огниво! Времена Ринальдо Ринальдини, ничего не попишешь.
Как его зажигать-то? Кремень отдельно, ни бензина, ни газа… Но горит! А неплох табачок, душистый.
Вот теперь полный комфорт. Речка, песочек, солнышко, трубочка.
– Молодой господин! Молодой господин!..
Ах да, «active mode»!
– Я так рада, что нашла молодого господина! Я и возле дуба была, и возле часовни. А молодой господин, оказывается, здесь! Но зачем молодой господин курит? Табак употреблять грешно, наш падре строго-настрого запрещает. Это в большом городе курят, а еще в море – моряки и пираты. А если батюшка молодого господина узнает?
Глазки веселые, румянец во всю щеку, деревянные туфли, чепец. А платье другое, уже не роба из мешковины, а что-то приличное, даже с вышивкой. Приодели пастушку.
– Молодой господин сам изволил рассказывать про батюшку-хозяина. Строгий он, никому потачки не дает. Вот запрет он молодого господина в его комнате…
Понеслось… Программу не обманешь, простые они, «сонные» картинки. Это я нарушаю, не желаю беззаботно веселиться.
– Помолчи. Только не вздумай плакать!
– Ой…
Да, конечно! Ладонью рот закрыла, носом сопит, глаза на мокром месте. Ну и сопи! В следующий раз гравюру надо будет сперва как следует рассмотреть и выбрать что-нибудь поприличнее, с таверной и бочками пива. Или с уличным карнавалом, кажется, есть и такая. А то попал в детский сад с «лолитками».
Сопит? Пусть сопит, Джеймс Грант в одной из своих заметок сравнивал искусственный сон с новым, неношеным ботинком. Поначалу и жмет, и ногу натирает, и только потом наступает полная гармония. К примеру, эта пейзаночка научится молчать, курить трубку и спокойно сидеть рядом. А батюшка-хозяин займет свое законное место где-нибудь в погребе у бочонка кьянти, дабы не слишком мешать.
Это, положим, лирика, физика же пока не радует. Мой дядька надеется через «сонные» файлы связаться с настоящим Хозяином, не здешним «батюшкой», а тем, кто пригласил его – меня! – в собственную Q-реальность. Он не слишком общителен, этот Хозяин, мог бы и сам объявиться. Удачных опытов погружения в чужую Q-реальность не так и много, ради него пришлось изрядно рискнуть. Правда, у меня в этом деле свой интерес, сугубо конкретный – эксперименты в чужом мире, практически в чужом сознании. А если бы он попросил прекратить опыт? Поэтому я, то есть мой дядька, и не спешил в Эль-Джадиру.
Что с трубкой? А ничего, пепел вытряхиваем, табак набиваем…
– Молодо-о-ой господи-и-ин!..
– Чего?
Можно не спрашивать – сразу промокашку вручать. Плачет-рыдает, глазенки покраснели, из носу течет. А и в самом деле, чего она такая приставучая?
– Встань!
Трубку в сторону, кисет тоже. Мне бы еще в прошлый раз задуматься, а не про сказки толковать. Фольклорист, братец Гримм-средний.
– Стоишь? Так и стой, не двигайся.
И мы встанем. Всякое явление имеет, как известно, форму и содержание. Форма проста и понятна: юная девица, приятная видом, годков четырнадцати, волосы черные, личико симпатичное. Глаза… Ого, да ведь она испугалась!
– А теперь слушай. Ты мне ничем не обязана, можешь повернуться и уйти – прямо сейчас. Крепостное право в Италии, слава богу, отменили, во Франции, поди, уже революция началась, там всех господ на голову укорачивают.
– Ой, зачем молодой господин говорит о страшном? Франция далеко, за горами. Молодой господин не должен о таком думать. Он должен думать о хорошем, о приятном, он должен гулять, веселиться…
Речка спокойная, ветерок свежий, деревья кронами колышут, все та же башня на холме. Это – форма. А вот и содержание: я кому-то здесь должен.
– А ты что должна?
Ого, куда только слезы девались! Глазенки горят, щеки румянцем пылают.
– Я… Я должна быть рядом с молодым господином. Песни петь, танцевать, в игры играть всякие. И… И делать все, что молодой господин прикажет. Все! Даже если… Если это будет грешно. Совсем-совсем немного грешно!
Завелась, однако, того и гляди, одежку стаскивать начнет. И с себя, и с меня. Патриархальная сельская идиллия, как она есть. «Здравствуй, милая красотка! Из какого ты села?» Тот, кто все сие придумал и нарисовал, не учел одного: я тоже в подобных файлах разбираюсь. Для меня следовало чего похитрее измыслить.
– А если молодой господин велит тебе идти домой и до завтра не возвращаться?
– Не-е-е-ет!..
Пожалуй, все ясно, как с формой, так и с содержанием. Разве что детальки уточнить можно. Скажем, если бы я это придумывал…
– Ты ведь никому о наших встречах не рассказываешь? Верю-верю, крест целовать не надо. Ты только в часовню заходишь после каждой нашей встречи. И в прошлый раз там была, и сейчас пойдешь.
Понимает? Нет, не понимает. И не должна.
– Да, конечно, молодой господин. Наш Святой очень добрый, он всегда мне помогает. Как ему не исповедаться? Но я даже не шепотом, я только про себя, лишь губами двигаю.
– Можешь сказать ему, что молодой господин тоже читал роман «Солярис». Как твоего Святого кличут? А то неудобно, такой хороший – и без имени.
– Но… Но я не помню. Святой Пьетро… Святой Джованни… Прости меня, Святая Дева, как же я могла забыть?..
Можно снова набивать трубку. И не стоя, а на песочке, с видом на реку. Докурю, нащупаю пульт…
– Молодой господин! Молодой господин! Я что-то не так сказала? Не так сделала? Я виновата, я забыла имя нашего доброго святого…
– Ты не забыла. Нет у него имени. И у тебя нет, и у меня. Садись рядом, если хочешь.
Села, плечом прислонилась. Но не сопит, тихо дышит. Да, хорош табачок, и места приятные, но возвращаться сюда не стоит. «Здравствуйте, коллега! Надеюсь, этот простенький сон вам понравится…» Нет, коллега, не понравился. Когда я сам создавал такие файлы, то даже и не пытался чужие мысли считывать. Это, коллега, моветон. Хорошо еще, мой дядька в своем серо-черном мире не слишком увлекался гравюрами, выполненными в технике «сухой иглы». Какой вывод сделаем? Простейший: мне с самого начала не доверяли. Тогда зачем было приглашать? Разве что в качестве подопытного кролика? Ай-яй-яй, коллега!
– Молодой господин! Мне очень грустно. Мне плохо очень!
– Программу мы с тобой нарушили. Не понимаешь? Твой Святой – не Святой, а хитрый колдун. Он тебя заколдовал и воли лишил. Привязал – к молодому господину. Ты ему обо мне рассказываешь, а он слушает. Для чего это нужно, сама подумай.
Плачет? Нет, не плачет. Думает. Ну, думай, думай… Трубку в сторону, кисет тоже. Ловим пульт?
– Может, я нужна была, чтобы рассказать господину ту страшную сказку про остров, который между Жизнью и Смертью? Я сейчас понимаю, что этой сказки я никогда прежде не слыхала. Но когда молодой господин спросил, мне словно нашептал кто-то… Знаешь, а у меня действительно имени нет!
Вот уже и не в третьем лице. Прогресс, прогресс! Насчет сказки, похоже, правда, но и без этого картина ясная.
– Но ведь у человека должно быть имя! Даже если его и вправду заколдовали. Должно!.. А… А тебя как зовут?
И глаза совсем другие. Самое обидное, что она столь же разумна, как и я сам. Мой сон – это я и есть. Но ей от роду – всего несколько часов, умнеть было некогда. Ловим пульт… Кстати!..
– У меня на ладони что-то есть? На этой, на правой.
Наклонилась, наморщила лоб, глаза ладонью протерла.
– Нет! Ничего не вижу. Это тоже волшебство? Молодой господин, я совсем ничего не понимаю. Так не может быть! Ни у тебя, ни у меня нет имен, у батюшки твоего имени нет… И у моего – тоже нет. Ой! И город наш никак не называется. Выходит, во всем злой колдун виноват?
Не колдун, конечно. В простеньком «сонном» файле так и должно быть. Чей сон, тот всех и наделяет именами или прозвищами, в том числе и самого себя. Или так и остается «молодым господином» без всякого ущерба для сюжета. Черноглазая без меня ввек бы не сообразила.
– Молодой господин! Давай с тобой что-нибудь придумаем. Вместе! Ты же умный, книжки читаешь. Возьмем – и победим колдуна!
Это она что, всерьез? Мордашка суровая, губы ниточкой. Ого, мы и кулачки умеем сжимать!
– А зачем? Жила ты здесь – и не тужила. И не ты одна. Имя – мелочь, его придумать несложно. Есть вещи посерьезнее. Миллиарды людей не желают замечать, что их мир – не единственный, а земля, как ни странно, не плоская. И ничего, не страдают. Воюют друг с другом, подличают, предают, звереют – в полное свое удовольствие. Люди не слепые, им просто это совершенно не нужно.
– Мне – нужно. Я – человек!
Кто?! Сапиенс на мою голову!.. Впрочем, сам виноват, очеловечил. Сон – это разговор с самим собой. Вот и побеседовал.
Пульт в руке, кнопка горит желтым огнем. Как на светофоре – стой и жди. Вероятно, из-за этого у моего дядьки – у меня, у меня! – такие проблемы. Стою и жду невесть чего. Таинственный Хозяин сразу переиграл меня по темпу, а я, наивный, верил в благородство «коллеги». Джеймс Грант, светлая ему память, тоже доверял друзьям.
Темп уже не набрать. Можно лишь прижаться затылком к стенке и отбиваться тем, что под рукой. А что у меня под рукой. Точнее, кто?
– Хочешь повоевать с колдуном? Ну, пошли! Бери меня за локоть и не отпускай. А я тебя за руку возьму. Глаза закрой, откроешь, когда скажу. Поняла?
– Ой! Сейчас, молодой господин, я только сяду ближе.
Ого, как вцепилась! Гарантии, конечно, никакой, хотя о чем-то подобном читать уже приходилось. Гипносфера, вселенная снов, едина, как, впрочем, и весь Мультиверс. Значит, между ветками-мирами почти всегда можно найти тропинку.
– Закрываю… Закрыла!
Получится, не получится, а попробовать можно. Здесь черноглазая – часть чужой программы, деталь пейзажа. А если пейзаж удалить?
Восемь кнопок – восемь дорог, семь пока закрыты.
Желтая!

– Н-не трогайте, не трогайте! Отпустите!..
Не трогаю и давно уже отпустил. Что значит шок! Тряхнуло нас не слишком сильно, но переход из картинки на «платформу» – дело крайне неприятное. Не для людей, понятно, а для таких вот, нарисованных.
– Куда вы меня затащили? Что за черт? Да кто вы вообще такой?
Комнатка все та же, стол прежний и стул. Стул впрочем, мы успешно повалили, так что восстановим status quo. Порядок… Белый свет из окошка, лаванда на полке… О, сюрприз!
– Куда вы девали того парня? Мальчишку, смешного такого, у него рубашка с кружевами и туфли с застежками. Он меня за руку держал…
Поскольку мы в гостях у малых голландцев, кока-кола в ассортименте отсутствует. Зато есть глиняный кувшин с… Ого, лимонад! Вполне в духе традиции, прямо-таки Герард Тербох. Даже две чашки предусмотрены. Все это богатство на полке, значит, следующие сюрпризы будем искать там же.
– Эй, послушайте, я к вам обращаюсь. Где тот мальчик?
А был ли мальчик? Если и был, то явно вырос. Зеркала в комнате нет, но годиков мне сейчас точно за двадцать. А в чем это я? Надо же, джинсы! Привет вам, славные семидесятые!.. На девице, что угол забилась, такие же вкупе с рубашкой-ковбойкой. Волосы не черные, каштановые, ростом стала повыше, а вот лицо узнать очень даже можно. «Здравствуй, милая красотка! Из какого ты села?» Но в данном случае уже не из села, а с танцплощадки все тех же семидесятых. И возраст подходящий, лет семнадцать или чуть старше.
– Лимонада хотите? О мальчике не беспокойтесь, он вам приснился. К нему прилагались башня, часовня, неизвестный Святой и страшная-страшная сказка.
– Ой, это ты? То есть, извините, вы?
Кувшин ставим на стол. Чашки…
– Пейте. Спросонья – самое оно. Кстати, меня зовут Рич.
– Рич… Очень… Очень приятно. То есть, не очень… Не смейтесь, я ничего не могу понять, мне снился сон, какой-то очень глупый…
Напрасно это она, смеяться я не думаю. Может, и улыбаться не надо. Девушка с танцплощадки впервые смотрит на мир собственными глазами, она уже не программа, но еще не личность. Новая гражданка Гипносферы нескольких минут от роду. Между прочим, симпатичная, без всяких скидок на «сухую иглу». Но вот завидовать я бы ей сейчас не стал. Разум без памяти, без понимания реальности, без Прошлого…
– Спасибо, вкусно очень. Жалко, что без газа… Рич, я вспомнила! Мне снилась сказка, но какая-то неинтересная. А главное, я в этой сказке была полной идиоткой. Странно, что вы мне по шее не дали. Приставала к вам, без мыла лезла…
Еще лимонаду? Да, пожалуй. Сон она вспомнила, но воду с газом, а также «идиотку» вспомнить никак не могла, это уже мое. До перехода черноглазая пейзанка была частью своего нарисованного мира. Он, этот мир, и был у нее в голове, с башней и «молодым господином». Здесь же «платформа», территория моего сна, значит, девица в джинсах – мой точный психический слепок с какими-то обрывками памяти. Но познавать новый мир ей придется самой.
– Спасибо, больше не хочу… Рич, что со мной случилось? Проснулась – и потеряла память? Амнезия? Мы… Мы с вами ставили какой-то научный эксперимент?
Очень надеюсь, что эта красивая девочка не сойдет с ума. Скоро я проснусь, она же останется здесь, в четырех стенах. И это будет ее первый настоящий сон – и первая настоящая реальность.
– Если вы помните, ваше путешествие – не моя инициатива. Кому-то очень хотелось победить колдуна, а заодно разобраться с некоторыми странностями. С ними, считай, уже разобрались. Мы с вами оба просто видели сон. Впрочем, это вы и сами сообразили.
– Рич, я помню. Но если это был сон, я должна вспомнить и все остальное, свою жизнь, родителей, школу. Вас, в конце концов! Вы… Вы что-то скрываете? Думаете, мне нельзя это знать? Но я нормальная, совершенно нормальная, только вспомнить не могу. Я… Я пытаюсь, вспомнить, понять!..
Приятно видеть, когда человек думает. Но и тянуть нельзя, иначе ее разум начнет порождать химеры.
– Вы сейчас попали в тот мир, откуда вы родом – настоящий, ваш собственный. Он невероятно огромен, эта комната – лишь первая ступенька. Начинайте обживаться, вас ждет очень много сюрпризов… Да вы присаживайтесь, этот стул тоже полностью ваш.
Плохо, если я проснусь прямо сейчас. Мир Гипносферы огромен, но у его новой гражданки доступ пока очень ограничен. Здесь даже дверей нет. Остается надеяться, что «платформа» все-таки связная, значит, должна реагировать на новых гостей…
– Рич! Что это? Его… Его не было, оно взяло и… И появилось!
Ну вот! Теперь, кажется, можно и просыпаться.
– Я же предупреждал насчет сюрпризов. Хорошо, что появилось, главное, вовремя. Эту штучку вы сейчас возьмете в руку. Не бойтесь, не бойтесь, она не горячая. Теперь можете подержать и полюбоваться.
Ловим пульт… Есть! Сравниваем. Да, точно такой же, на восемь черных кнопок. Нет, у меня по-прежнему семь черных и одна желтая. Через пару секунд ее пульт опознает хозяйку, исчезнет…
Исчез!
…Для меня исчез, а у нее на ладони сейчас произойдет сюрприз номер два.
– Смотрите, Рич, они загорелись! Две, четыре, пять! Пять желтых – и три черные.
Вот и бонусы. Мне открыли только одну тропинку, я – всего лишь гость. А эта молодая, симпатичная, здесь полностью своя, плоть от плоти. Скоро на ее пульте места не хватит.
– Теперь слушайте внимательно. Мир, где вы теперь живете, называется очень красиво – Гипносфера. Сейчас я объясню, как пользоваться этим устройством. Ответы на все вопросы там, за желтыми кнопками. Готовы слушать?
– Готова, конечно… Но… Погодите, Рич, я должна спросить… Сказать… Я, кажется, поняла! Если бы вы меня не вытащили, я бы так и не проснулась? Если бы не вы…
Если бы не я – и если бы не мой неведомый «коллега». И не тупик, куда меня ткнули носом. О гравюрах в технике «сухая игла», кажется, следует забыть. Иногда сон – это всего лишь сон.
– Сон – это всего лишь сон. Плакать не нужно, не над чем. Времени у нас мало, поэтому слушайте…
А имени-то у нее как не было, так и нет. Ничего, разберется!

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

В дверь постучали, когда он налил первую рюмку. Пить пока не собирался, просто поставил на стол. Иллюзия деятельности – сходить за коньяком в ближайший магазин, открыть бутылку, сесть в кресло. Заодно – иллюзия борьбы. Из гостиницы его не хотели выпускать, друг-приятель Даниэль озаботился охраной – двумя ражими молодцами в холле. Обычно служивые к таким поручениям относятся не слишком серьезно, но эти попались уж больно ретивые. Но все-таки выпустили и даже следом не пошли. Вероятно, возможность покупки коньяка предусмотрена инструкцией.
Сам комиссар Прюдом не объявлялся, за что Ричард Грай был ему чрезвычайно признателен. Охрана тоже не слишком смущала. Пусть! Идти было попросту некуда, разве что на поиски очередной пули. Старший наряда бодро отрапортовал о задержании целой банды подозреваемых, присовокупив, что признаний пока не получено, но дело в надежных руках. Признаются как миленькие! В последнем бывший штабс-капитан не слишком сомневался.
Стопка гравюр вновь перекочевала в кожаный портфель. Ричард Грай защелкнул замок и решил больше о них не вспоминать. Реальные проблемы следует решать в реальном мире. Портфель спрятал под кровать, затем занялся принесенной бутылкой. Поглядел на свет, открыл, наполнил рюмку. Подумал, поставил рядом вторую…
Постучали.
Гостей он не ждал. На двери висела бирка с грозной надписью «Ne pas déranger!», полицейские же обещали сообщать новости по телефону. Бывший штабс-капитан расстегнул кобуру, пододвинул поближе, взял рюмку в руку.
– Войдите!
Сказал по-русски, хотел исправиться, повторив на местном, однако перевод не понадобился.
– Разрешите? Гражданин Гравицкий! Мне необходимо с вами, о-о-от… переговорить.
Ричард Грай вернул рюмку на скатерть. Встал. Майор-«баритон» был на этот раз в штатском, при пальто и шляпе. Портфель в руке, протокол – в глазах. Гость пришел один, явно не нуждаясь в переводчице.
– Вы уверены? – чуть подумав, поинтересовался бывший штабс-капитан. – По-вашему, нам есть о чем разговаривать?
Протокольный взгляд на миг стал другим, злым и одновременно слегка растерянным. Но голос прозвучал твердо.
– Имею такое распоряжение, о-о-от… В ваших интересах, гражданин Гравицкий, не игнорировать мой визит.
– Тогда снимайте пальто.
Ричард Грай, подождав, пока гость пристроит одежду на вешалке у входа, неторопливо шагнул вперед.
– Вы сами хотели разговора, майор.
Удар был короткий, без замаха, со стороны могло показаться, что бывший штабс-капитан просто двинул локтем. Тело в новом, скверно сшитом костюме сложилось пополам, беззвучно осело вниз и, только коснувшись ковра, смогло что-то бессвязно прохрипеть.
Ричард Грай отошел на шаг назад:
– Это за «фашистского наймита». Когда сможете говорить, то первым делом извинитесь. Если не согласны, доставайте пистолет, я подожду.
«Баритон» вставал медленно, держась за живот. Наконец, выпрямился, поймал ртом воздух.
– За «наймита» могу, о-о-от… Могу извиниться. Факты получения вами денег от немцев, о-о-от… в документах не зафиксированы, о-о-от… В остальном же, о-о-от…
Бывший штабс-капитан спокойно кивнул.
– Достаточно. Проходите и садитесь в кресло. Курить, как я понимаю, в вашем присутствии не стоит?
Гость вполне по-человечески пожал плечами.
– Да я и сам курящий, о-о-от… Был. Три месяца назад попал под бомбежку. Машину – вдребезги, о-о-от… Всех насмерть, меня – осколком в грудь.
Прошел к столу, скользнул взглядом по бутылке, поморщился.
– Это вы прямо с утра?
– С вечера, майор. С позавчерашнего.
Ричард Грай налил вторую рюмку, пододвинул гостю.
– Здесь не закусывают. Я уже привык, но для вас могу заказать большой лимон. В давние годы подобное сочетание именовалось «Николашка». Не в честь Кровавого, а в честь Палкина.
– Обойдусь, – «баритон» взял рюмку, поглядел нерешительно. – Ладно, разве что под разговор, о-о-от…
Выпили молча. Лицо гостя порозовело, протокольный взгляд слегка ожил.
– Моя фамилия Сонник. Роман Игнатьевич, из крестьян, о-о-от… Член ВКП (б) с августа 1939-го. Сейчас – сотрудник советской миссии в Касабланке. Беседу провожу согласно полученного распоряжения непосредственно из Москвы.
Коньяк подействовал не только на цвет кожи – говорить майору Соннику стало заметно легче. Ричард Грай, заметив это обстоятельство, поспешил вновь наполнить рюмки. Гость покачал головой.
– Между прочим, тема беседы – ваша дальнейшая судьба, гражданин Гравицкий. Отнеситесь к происходящему серьезно, о-о-от…
– Хороший повод, – Ричард Грай поднял рюмку, поднес к губам. – Будем считать это «наркомовскими».
«Баритон», чуть подумав, последовал его примеру.
– Честно говоря, странно от вас такое слышать, – заметил он, одолев рюмку. – Юродство какое-то выходит, гражданин Гравицкий, о-о-от… Если бы не приказ, я бы и под пистолетом с вами разговаривать не стал.
Бывший штабс-капитан согласно кивнул:
– Не стали бы. Я бы вас просто пристрелил. Поскольку любезностями мы уже обменялись, переходите к делу. Только следите за языком, убивать не буду, но ничего больше не гарантирую.
Майор отреагировал на удивление спокойно. Допил коньяк, принес лежавший на полу портфель. Открывать, однако, не стал, поставил возле кресла. Прокашлялся, взглянул исподлобья.
– Гражданин Гравицкий! Извещаю вас, что решением советского правительства вы награждены вторым орденом Боевого Красного Знамени. Указ был подписан в сентябре 1944 года, в нем значилось «посмертно». Недавно указ переоформлен, о-о-от… Орден и все предыдущие награды, полученные от правительства СССР, будут, о-о-от… Будут вручены вам в Москве либо, в случае невозможности, в советском посольстве в Париже или Анкаре.
Бывший штабс-капитан ответил не сразу. Повертел в руках рюмку, поставил на скатерть, достал коробку «Фортуны», зажигалку, но тут же спохватился.
– Ах да, вы же из госпиталя!.. Чего ждете, майор? «Служу трудовому народу»? Считайте, сказал. Интересно все же получается. Ваши там, в Москве, меня в шизофреники записали. А это как понимать? Вы же сюда вроде как за нацистским преступником приехали?
«Баритон» внезапно оскалился.
– Очень просто, гражданин Гравицкий. За одно орден, за другое стенка, о-о-от… И не таких еще орденоносцев в Суханской исполняли! Однако в вашем случае советское правительство, исходя из высших соображений, готово проявить милосердие. Вы будете помилованы в случае…
– Валите отсюда. Помилование не прокатит. Вы меня помилуете, я вас – нет. Несимметрично выйдет.
– …В случае выполнения важного, о-о-от… Важного правительственного задания вам будет предоставлено советское гражданство с правом возвращения в СССР. Если не захотите, можете, о-о-от… оставаться за границей и продолжать работать на благо нашей советской родины, о-о-от… Но если вы честный человек, ваш долг – предстать перед трибуналом, чтобы иметь возможность, о-о-от… Возможность оправдаться.
Бывший штабс-капитан хотел ответить и на это, но понял, что лучше промолчать. Сюда не зря прислали не аса разведки, а говорящего попугая. Его самого слушать пока не хотят, «спускают» задание и ждут ответа. Ставки, однако, подняли. От бывшего белого офицера уже не требуют обязательного возращения в неблагодарное Отечество, «Сухановка» откладывается, можно до поры до времени пожить на свободе. И, само собой, второй орден. Ричард Грай представил, как будут смотреться оба его Знамени рядом с Терновым венцом и черным Галлиполийским крестом… Нет, не смешно!
Его молчание слегка озадачило гостя. Он взял рюмку, взглянул нерешительно. Бывший штабс-капитан намек понял и налил еще по одной.
– Спасибо, – выговорил «баритон» вполне человеческим голосом. – Гражданин Гравицкий! Вы напрасно относитесь к моим словам с предубеждением. Я уже больше года веду дела изменников, предателей и прочих фашистских приспешников. Если по сердцу, их всех к стенке ставить надо, о-о-от… Но разбираемся мы не по сердцу, а строго по закону. Ежовские времена давно прошли, о-о-от… Признание мы не из кого не выбиваем, сами каются, о-о-от… надеясь отхватить «статью» полегче. А если нет ни улик, ни документов, ни показаний, то приходится отпускать, хоть и противно. Если вы считаете себя невиновным – докажите это на суде.
Бывший штабс-капитан поставил на стол недопитую рюмку, взглянул гостю прямо в глаза:
– «Пой, ласточка, пой!» Романс такой есть, не слыхали часом? Доказывать свою невиновность человек никому не обязан. Вам этого не понять, скажу иначе. Ни хрена у вас на меня нет, ни улик, ни показаний! Настоящих, не липовых. То, что вы в комиссариате пытались изложить, написано в ориентировке по розыску. Я наизусть помню: «Всем органам контрразведки фронтов и военных округов Европейской части страны. Главным Управлением контрразведки активно разыскивается представляющий особую опасность террорист, агент германской военной разведки, важный государственный преступник Гравицкий Родион Андреевич…» А фактов там нет, одни предположения и домыслы. Плохо работаете!
Майор взгляд выдержал. Отхлебнул из рюмки, дернул уголками ярких губ.
– Хорошо работаем. Попадете ко мне в кабинет, сразу оцените, о-о-от… И показания вам будут, и документы. В ориентировке лишнего писать и не надо, приметы важнее. Возраст – сорок шесть лет, о-о-от… Рост средний, телосложение крепкое, цвет волос – русый, на висках заметна седина… Помню, как видите. И не таких, как вы, гражданин Гравицкий, до самого донышка выворачивали, о-о-от… Только разговор у нас с вами пока не слишком продуктивный. Если желаете, о-о-от… Желаете к делу приступить, я готов.
Ответа гость вновь не дождался, но, оценив молчание как знак согласия, потянулся за портфелем. На колени легла папка, поверх нее – лист бумаги. В руке словно сам собой возник тонкий длинный карандаш.
– Прошу ответить на вопрос. Знакомы ли вы с гражданином Гершининым? Гершинин Лев Анатольевич, он же Лев Абрамович, он же Лео, бывший подданный Российской империи, ныне гражданин Испании.
Бывший штабс-капитан удивленно мотнул головой.
– Вы что, уже и до него добрались? Да, с помянутым гражданином знаком. Впервые мы с ним встретились летом 1919-го где-то севернее Белгорода. К нам на позиции штабные нагрянули – и Лёва с ними. Чуть мы его тогда не побили…
Карандаш неслышно летал по бумаге. «Баритон» писал быстро, даже не глядя на строчки.
– Хотите подробностей? Оба мы служили в Алексеевском полку, я командовал взводом, а Лёва числился при штабе вроде как финансистом. У нас тогда проблема имелась: денежное довольствие выдавали крупными купюрами. Одна бумажка на пятерых, представляете? В штабе, понятно, платили по-человечески, ростовскими «сотками». Вот мы и решили поучить господина прапорщика. Он еще тогда не толстый был, бегал хорошо… И на хрена, извиняюсь, вам это все нужно, майор?
– Вопросы, гражданин Гравицкий, – карандаш на миг замер, – здесь задаю я. Продолжайте!
Бывший штабс-капитан рассмеялся.
– Сначала меня поймайте, а потом стройте! Кто такой профессор Лео Гершинин, я хорошо знаю и оцениваю его деятельность вполне адекватно. Что такое «адекватно», пояснить?
«Баритон» укоризненно покачал головой.
– Я представляю, что такое «адекватно», гражданин Гравицкий, о-о-от… А вы напрасно прервались, очень уж хорошо у вас получалось. Чистосердечно, о-о-от… Значит, факт знакомства не отрицаете, хорошо. Стало быть, свидетельским показаниям можно верить, о-о-от… В последний раз вы виделись с гражданином Гершининым в 1942 году…
– …В Мадриде. Растолстел Лева, с палочкой ходит. И одышка почти как у вас… А теперь все-таки поясните.
Гость, спрятав папку, положил карандаш на стол и вновь полез в портфель. На этот раз оттуда был извлечен большой пакет в синих печатях.
– Распишитесь, о-о-от… Прямо на конверте, можно карандашом.
Ричард Грай без всякого энтузиазма покосился сперва на пакет, затем на помянутый карандаш.
– Лучше вам расписаться, о-о-от… – понял его гость. – Иначе мне целый акт составлять надо будет. Проявите сознательность хоть в этом вопросе.
Бывший штабс-капитан дернул плечами, но не стал спорить. Гость вскрыл пакет сам, стараясь не повредить печати. На скатерть легла пачка газетных вырезок. Ричард Грай взял первую попавшуюся, прокашлялся:
– «…Если не поминать уже набившие оскомину «лагеря уничтожения», существующие исключительно в фантазиях лондонских пропагандистов, то какие аргументы остаются у критиков нынешней Германии? Так называемые «антифашисты» предпочитают отмалчиваться, виртуозно уходя от ответа. Мнение этой публики пришлось искать на стороне, в результате чего выяснилось, что нынешний германский режим плох, поскольку при нем в стране «не хватает грязи на улицах, в политике и вообще». Оставив это без комментариев, укажу, однако, что современная Германия, разумеется, не Сад Эдемский. Над чем работать и к чему стремиться, бесспорно, есть, но это вполне естественно. Национал-социализм – это не догма, а живое учение…»
Скомканный кусок испачканной типографскими чернилами бумаги упал на пол. Ричард Грай достал платок и протер ладонь.
– Это вы напрасно, – прокомментировал «баритон». – Вещдоки уничтожать не полагается, о-о-от… Ваша задача, гражданин Гравицкий не эмоции, о-о-от… Не эмоции проявлять, а ознакомиться, причем внимательнейшим образом. Самое важное подчеркнуто и прокомментировано на полях. До завтра, думаю, справитесь, о-о-от…
– Моя задача? – хмыкнул бывший штабс-капитан. – А ваша какая?
Гость взял портфель, взглянул снисходительно:
– Характер проявляете, гражданин? Это можно, о-о-от… У нас в камерах даже головой об стенку биться позволено, но только после приговора, о-о-от… Так что не торопитесь, всему, значит, свой срок.
Ответа ждать не стал. Накинул на руку пальто, надел шляпу.
– А за коньяк спасибо, о-о-от… И в самом деле полегчало.
Негромко хлопнула дверь. Ричард Грай, немного подождав, допил свою рюмку, потянулся к папиросам, но так и не закурил. Прошелся по номеру, зацепился взглядом за зеркало.
…На Черном человеке ладно сидела красноармейская форма. Ордена на гимнастерке дорогого «генеральского» сукна, звезды на погонах…
– Сгинь! – выдохнул он.
Изображение не стало прекословить, но не исчезло, а сменилось новым, очень сходным. Только форма была другой, и награды выглядели иначе. Черный человек довольно улыбнулся, оскалил зубы.
Ричард Грай дернул ладонью, прогоняя призрак. Не помогло.

Дикторский текст

Всем органам контрразведки фронтов и военных округов Европейской части страны.
В дополнение к ориентировке от 20.07.1942 года сообщаем сведения, касающиеся разыскиваемого за особо опасные преступления террориста и агента германской военной разведки Гравицкого Родиона Андреевича, гражданина Турецкой республики, имеющего также вид на жительство во Французском Марокко, где он известен как Ричард Грай или Рич.
Сотрудничество Гравицкого с немецкой военной разведкой началось летом 1918 года. Гравицкий, будучи сотрудником личной разведслужбы генерала Алексеева, по собственной инициативе обратился к командованию 7-й ландверной дивизии германской армии, занимавшей фронт южнее Батайска. Добившись встречи с генералом фон Арнимом, Гравицкий сообщил ему сведения о подготовке военным руководством Кубано-Черноморской Советской республики десантной операции в районе Таганрога. Используя эти данные, германское командование сумело успешно подготовиться и осуществить окружение и последующее уничтожение высадившихся в указанном районе советских войск. Гравицкий лично присутствовал при расстрелах и пытках военнопленных. Тогда же, судя по имеющимся данным, состоялась вербовочная беседа с высокопоставленным сотрудником германской разведки из штаба 1-го резервного корпуса генерала фон Кнёрцера.
В 1922-м году сотрудники германской разведки помогли Гравицкому в получении чехословацкого паспорта, а также передали ему значительную сумму денег.
С 1924 года, числясь офицером по поручениям при генерале Обручеве, Гравицкий регулярно извещал германскую разведку о планах русской военной эмиграции в Германии. Ему была оказана финансовая помощь для организации поездки на Дальний Восток, где были подготовлены и осуществлены террористические рейды на советскую территорию.
С конца 1920-х годов Гравицкий активно сотрудничает с немецкими агентами в руководстве антисоветской «Лиги Обера». При финансовой помощи Германии Гравицким была организована публикация клеветнических антисоветских статей в европейских газетах. Агентура Гравицкого активно выслеживала сотрудников советской разведки в Германии и во Франции. Сведения, полученные от руководства «Лиги Обера», стали причиной т. н. «копенгагенского провала» 1935 г., следствием которого стал арест советских резидентов в Дании и Германии т. т. Угера, Максимова и Улановского.
Одновременно развивалось сотрудничество Гравицкого с руководством НСДАП. Еще в начале 1920-х годов Гравицкий неоднократно заявлял о неизбежности прихода нацистов к власти. На словах резко критикуя Гитлера, он в то же время способствовал вхождению в ближайшее окружение будущего «фюрера» нескольких эмигрантов из России, этнических немцев. В дальнейшем, продолжая высказываться отрицательно о нацизме, он, тем не менее, сохранял и поддерживал личные контакты с высокопоставленными представителями НСДАП, выступая консультантом по вопросам, связанным с СССР.
В 1939 году, временно проживая в Париже, Гравицкий заявил о своем выходе из «Лиги Обера», мотивируя это ее слишком откровенной германской ориентацией. Однако тайные контакты Гравицкого с немецкой разведкой продолжались. Благодаря им немцы получили подробные сведения о французской компартии и антифашистской эмиграции во Франции.
В июне 1941 года, за двое суток до начала войны, Гравицкий был переброшен на территорию Западной Украины в составе большой группы агентов, экипированных в форму советских пограничников, с заданием убийства, как только начнутся военные действия, высшего и старшего командного состава, нарушения связи и создания паники в наших оперативных тылах. По другим, менее достоверным, данным, Гравицкий действовал в составе аналогичной группы в районе Белостока. В последующем еще как минимум дважды (в июле и августе 1941 года) перебрасывался в тылы Красной Армии в составе диверсионных групп.
После возвращения в Марокко Гравицкий продолжил сотрудничество с немцами. Внедрившись в руководство местной ячейки Свободной Франции, он спровоцировал конфликт между сторонниками и противниками де Голля, что крайне осложнило нелегальную работу. Одновременно он всячески препятствовал спасению беженцев-антифашистов, которым грозила депортация в Германию. Особо следует отметить неоднократные контакты Гравицкого с представителями немецкой военной миссии в Касабланке, а также с резидентами германской разведки, приезжавшими в Северную Африку.
В настоящее время весьма вероятна попытка перехода Гравицким линии советско-германского фронта. Не исключено, что этому будет предшествовать заявление о его «гибели» или тяжелой болезни. Ввиду этого, все сотрудники органов контрразведки фронтов и военных округов Европейской части страны обязаны проявлять ужесточенную бдительность. До сведения оперативного состава контрразведки и всех привлекаемых к розыскным и проверочным мероприятиям надлежит довести, что каждый, кто даст реальный результат по обнаружению и поимке или ликвидации Гравицкого, будет немедленно представлен к правительственной награде.
Главное Управление считает необходимым обратить внимание всех руководителей органов контрразведки на особую опасность, которую представляет разыскиваемый, и обязывает для его поимки или ликвидации максимально использовать все оперативные и другие возможности.

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

Лимон принесли нарезанным, и это слегка расстроило. Хотелось увидеть плод целиком: большой, в желтой грубой кожуре, с пупырышками, с острым хвостиком. Потом достать нож, отрезать первую дольку… Работники ресторана оказались излишне предупредительными, плоские дольки, распластанные по тарелке, сразу же напомнили разделанную сельдь.
Ричард Грай, налив очередную рюмку, ткнул маленькой двузубой вилочкой в желтую лимонную мякоть, немного подумал, отставил тарелку в сторону. Потреблять «Николашку» совершенно расхотелось. Закусывать коньяк лимоном имело смысл в компании собутыльников-французов, дабы в очередной раз полюбоваться плохо скрытым презрением к варвару, не понимающему азов культуры. Его же самого изрядно забавляли парижские снобы, способные просидеть над винной картой битый час, выбирая «шато» нужного урожая. Подобных знатоков приятно было представить в грязных окопах, а еще лучше у расстрельной стенки, в очередной партии заложников.
Бывший штабс-капитан охотно бы оставил Прекрасную Францию немцам еще лет этак на двадцать. Ничего иного она не заслужила.
Глоток коньяка сразу же сделал мир теплее и ярче. Зато уменьшилось пространство, стены подступили ближе, люстра неслышно опустилась почти к самой поверхности стола. Зеркало куда-то исчезло, что весьма порадовало, а вот груда бумаг на скатерти, напротив, подросла, накренилась, угрожая рухнуть под собственным весом. Газетные вырезки напоминали теперь листы грубой жести, зачем-то разрисованные латиницей.
Зажигалка негромко щелкнула, выпуская на волю огонек, не синий, как обычно, а отчего-то белый.
– У вас было открыто, – проговорил огонек голосом Мод. – Рич, добрый вечер! Рич…
– Добрый! – бывший штабс-капитан подмигнул огоньку. – Добрый вечер, добрый следователь. Все доброе-доброе… «И сама от него утаила, что работает Лёлька в ЧК…»
– Боже, Рич, да вы же пьяны!
Женское лицо появилось словно ниоткуда. Даже не лицо – театральная маска, грубо слепленная из воска. Пустые глаза, недвижные холодные губы.
– Рич, но так же нельзя. Я пришла поговорить по делу…
Он отложил зажигалку, вынул изо рта папиросу, бросил на стол.
– Какие у нас с вами дела, товарищ капитан? Дела – у прокурора. А у нас так, делишки.

А на утро взбешенный легавый 
Отдал Лёльке приказ боевой: 
Кончить парня в пятнадцатой камере — 
Кепка набок и зуб золотой. 

– Неостроумно! Что вы пьете? Как всегда, коньяк? Хорошо хоть лимон догадались нарезать.
Теперь голос доносился со стороны, где стояло второе кресло. Бывший штабс-капитан, не глядя, пододвинул в нужную сторону чистую рюмку, вернул на место папиросу и наконец-то закурил.
– Сами нальете? Не упрекайте меня, Мод! В вашем серо-черном мире все пьют коньяк, по крайней мере, если верить Голливуду. Это стиль – такой же, как ваш берет и плащ с широкими плечами. И, кстати, косметика. Все дамы здесь хотят походить на Марлен Дитрих. Чем эта тетка вас так зацепила?
Соседнее кресло молчало. Наконец послышался негромкий хрипловатый голос:
– Она знает себе цену, Рич. И умеет не продешевить. Быть некрасивой и продавать себя за миллионы – вершина успеха, по крайней мере, так думают очень многие. Жаль, что вы напились, нам и в самом деле есть о чем поговорить.
В рюмке еще оставалась ровно половина. Ричард Грай, взглянув сквозь коньяк на ближайшую лампочку, не без сожаления поставил рюмку на стол.
– Для того, чтобы выпить, у меня есть целых две причины. Первая очевидна. Как может себя чувствовать человек, которого кто-то мечтает подстрелить? Я бы сам нашел этого типа и решил вопрос, но, как видите, меня здесь просто заперли. Но патруль только в холле, заходи через черный ход – и стреляй по новой. Могу убежать, но все равно поймают, город маленький. А спать с моей «Астрой» под подушкой не слишком удобно, она большая и тяжелая.
– Поэтому вы дверь не закрываете? – в голосе женщины промелькнула насмешка. – Рич, я выясняла, на вас покушались не арабы, по крайней мере, не та банда, которую сейчас допрашивают в комиссариате. Это действительно неприятно, не спорю. Правильнее всего увезти вас в Касабланку…
Бывший штабс-капитан согласно кивнул:
– А в Магадан еще правильнее. Это первая причина, Мод. А вот и вторая. Шерлок Холмс оценивал каждое дело по количеству выкуренных трубок. У меня другая метода, считаю на рюмки. Интересующее вас дело оказалось не слишком сложным, но очень мерзким по сути. Начинаешь окончательно терять веру, причем даже не в человечество, а в здравый смысл своих коллег. Скажите, Мод, как бы вы поступили, узнав, что меньше чем через полвека ваш коммунизм накроется медным тазом, Сталина признают преступником, СССР распадется, а президент новой России лично возложит венок к могиле Антона Ивановича Деникина?
Лицо-маска вновь оказалось рядом, пустые глазницы плеснули холодным огнем.
– Будьте вы прокляты, Рич! Не знаю, сколько мне придется прожить, но я сделаю все, чтобы этого не случилось. А если не удастся… Может быть, я пущу себе пулю в висок, но, поверьте, в трезвом виде!.. Вы что-то узнали? Говорите!..
Ее гнев внезапно развеселил. Ричард Грай допил рюмку, с удовольствием затянулся.

Тут мильтоны его и схватили 
И связали веревкой тугой, 
Долго били его и пытали, 
А он упрямо мотал головой… 

Удара он ждал, поэтому успел перехватить ее ладонь. Встал, притянул женщину к себе, поглядел в пустые глазницы.
– Майора я уже сегодня бил. Здесь не Лубянка, товарищ, здесь и сдачи дать могут. Хотите ответ? Ладно… «Текора». Бразильский флаг, порт приписки фиктивный – Сантус. Приходит в Эль-Джадиру каждый месяц, в последнюю среду, ближе к вечеру. Она была в порту три дня назад, но, очевидно, вернется. Скорее всего, в ближайшую среду. Пассажиров будет немного, так что нужного сумеете отследить. Вопросы?
Ричард Грай отпустил ее руку, провел ладонью по лицу. Мир исчез, съежился до маленького темного закутка, сотрясаемого злыми ударами пульса. Голос Мод отступил куда-то вдаль, превращаясь в еле слышное эхо.
– Рич! Рич! Почему – «Текора»? При чем здесь она? О, боже… Сейчас я вас раздену и отправлю в душ. Предупреждаю, будет холодно, но вы хоть как-то протрезвеете…
– Не надо.
Он заставил мир вернуться на место. Темный закуток впустил в себя свет, стены отодвинулись, освобождая невеликий простор гостиничного номера. Незастланная кровать, красный ковер, зеркало, растерянная женщина в расстегнутом плаще.
– Я только умоюсь. Потом сяду в кресло и буду говорить. Ваша задача, Мод, не перебивать и слушать очень внимательно. Если я о чем-то спрошу, отвечайте только «да» или «нет». Согласны?

Затемнение
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

– Меня не слишком удивило начало этой истории, Мод. Вероятно, и вас тоже. Лео Гершинин всегда держал свой большой нос по ветру. К тому же он изрядно умен. Мы виделись с Лёвой в последний раз в 1942-м, немцы были на Кавказе и в Ливии, но у него не было иллюзий. Гершинин уже понял, кто победит, потому-то и старался пореже выезжать из Испании, береженого, как известно, бог бережет. А с лета 1943 года он начал писать о будущем мире. Победа Объединенных Наций Лёву совершенно не устраивала, он видел в ней гибель Европы. Будущее – это противостояние СССР и Штатов, Европе же уготована участь музея – и полигона грядущей Третьей мировой. Поэтому Лёва требовал завершить войну сейчас, не дожидаясь разгрома Германии. И лучше всего на условиях status quo. Границы 1939 года, а еще правильнее – 1937-го. Гитлер остается, Сталин отводит войска, американцы убираются за океан. Я верно все изложил?
– Да.
– Он писал статьи, выступал по радио, публиковал подборки писем. С ним многие соглашались, русских и американцев не слишком любят. Но что значит мнение одного журналиста? Воюют миллионы, владыки уже поделили планету. Недаром Лёва так тепло отзывался о миссии Генри Форда, который в 1917-м попытался всех помирить. Но это Форд, кто такой Гершинин? Наверняка ваше начальство в Москве о нем даже не слыхало. И обратили на Лёву внимание только в августе 1944-го.
– Нет.
– В самом деле? Ах да, он же мой сослуживец, значит, и ему полагалась карточка в соответствующем ящике архива. Бывший прапорщик Русской армии, бывший друг СССР, бывший троцкист, десять лет без права переписки. То-то Лёва в Испании прячется! Так вот, по воскресеньям, дабы развлечь читателей, Гершинин публиковал письма от всяких чудаков. Никакой политики, сплошные машины времени и вечные двигатели, причем без малейшей издевки, напротив, с изрядным сочувствием. Мол, честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой. Всё лучше, чем война! Среди этих оригиналов был и некий итальянец – граф Тросси, впервые помянутый как раз в августе 1944-го. Однако впечатление такое, что автором писем был не он, а некто иной, причем не итальянец, а самый настоящий русский. Но какой-то не очень типичный. Например, он рассказывал о Ноосфере, о множественности миров, более того, о возможности повлиять на нашу реальность через иные ответвления Мультиверса. Интересно, кто первый заметил, что именно об этом когда-то писал и я? Вы, Мод?
– Да.
– Давайте пофантазирую. Я передал с вами в Москву свои записки, книгу, «сонные» гравюры, чем наверняка подкрепил свою репутацию шизофреника. Тем более, сам Вернадский не одобрил! Начальство отправило бумаги в архив, вам же стало немного обидно. И тут вы еще узнаете, что Ричард Грай убит. Конечно, плакать вы не стали… Или все-таки всплакнули, а?
– Н-нет… Нет!
– Однако обо мне все же не забыли. А тут такая связка: я, покойник, граф Тросси с такими же завиральными идеями – и Гершинин, мой однополчанин. Вы наверняка задумались: что бы это значило?
– Да!
– Уверен, что вы Тросси нашли. В тех материалах, которые оставил ваш красноречивый коллега, об этом ничего нет, кроме того, что Тросси жил в Италии. Скорее всего, очень немолодой человек, не слишком бедный – и совершенно ничем не примечательный.
– Да.
– Возможно, он и написал книгу, которую мне довелось переводить. Или, по крайней мере, способствовал ее изданию. У меня был немецкий вариант, но, вероятно, имеется еще и итальянский. Не отвечайте, Мод, это совершенно не важно, ее все равно почти никто не прочел. Главное, вы поняли, что письма сочиняет не сам Гершинин. Пользы от этого для Красной армии никакой, вы положили сей факт в копилку, пока… Пока граф Тросси не решил отпраздновать Рождество. Десятого декабря прошлого года, в воскресенье, Гершинин опубликовал очередное письмо. Суть его в том, что Тросси предлагал устроить на Рождество праздничную иллюминацию – северное сияние, по-научному Aurora Borealis. Шесть городов по выбору читателей. 17 декабря, через неделю, был опубликован список: Мадрид, Лондон, Берлин, Нью-Йорк, Москва, Неаполь. Лёва прокомментировал результаты не без юмора, но предложил все же взглянуть на небо. В Москве сильно полыхало?
– Да.
– Гершинин поступил умно. Ничего объяснять не стал, зато два дня подряд печатал отклики. Увы, политики – народ толстокожий, а уж военные – тем более, горящим небом их не слишком впечатлишь. Но 28 декабря шутки кончились. Лёва печатает новое письмо графа Тросси. Теперь уже речь идет не о небе, а о земле. В ночь на новый 1945 год граф обещает уничтожить два города – Эстергом в Венгрии и Намюр во Франции. Читателям предлагается сигнализировать всем заинтересованным сторонам, дабы успеть провести эвакуацию. Судя по всему, Лёва понял, что дальше ему резвиться не дадут. Поэтому уже на следующий день, 29 декабря, он публикует Меморандум Тросси – и уходит, как было сказано, в отпуск для поправления здоровья. В Меморандуме – график уничтожения городов и местностей в Европе вплоть до Урала. Остановить Армагеддон можно только объявив о всеобщем перемирии и начале мирных переговоров, причем на условиях все того же Тросси. Границы 1937 года, уход американцев и русских, совместное восстановление всего разрушенного и уничтоженного. На этом вырезки кончаются, подключаем дедукцию… Я пока ничего не перепутал, Мод?
– Нет.
– Если вы здесь, значит, Эстергом и Намюр погибли. Судя по всему, никто и не пытался эвакуировать людей. Война! Какие уж тут люди!.. Потери, как я понимаю, огромные?
– Да…
– В Италию за Тросси вы летали лично?
– Да. Рич, может, вы позволите…
– Мы же договорились, Мод. Думаете, я зря напился? Этого Тросси я сам искал двадцать лет, и без всякого успеха. Не знаю, кто первым к нему приехал, вы, янки или томми, но результат обескуражил. Граф Тросси умер, причем только что.
– 30 декабря… Рич, я должна…
– Вы должны пока только слушать Мод. Это история напоминает дурной сон, причем ее участники никак не могут поверить, что не спят. Могилу графа разрыли?
– Да.
– Не удивлюсь, если не обошлось без осинового кола. Но в любом случае эта ниточка оборвалась. Оставался Гершинин, но его найти не смогли, Лев обратился в змею и куда-то просочился. Так?
– Он уехал в Португалию, а потом…
– Мод! Сейчас я засну, и вы не узнаете самого интересного. Самое же интересное в этой истории – моя скромная персона. Только советская разведка, и исключительно благодаря вам, моя Мод, знала о связке: Гершинин, я и Тросси. Но Ричард Грай тоже мертв! И вдруг вы получаете донесение из советской миссии в Касабланке. От майора Сонника, поди? Сей костолом с красивым голосом до сих пор, кажется, ничего не понял. Для него я – страшный фашист, мастер геноцида… Ах, да, «геноцид» – не из вашего словаря. Кстати, все-таки вы там, в Москве, изрядные свиньи! Одной рукой ордена раздаете, другой – в нацистские преступники вписываете. Про шпиона Гравицкого сами сочиняли, Мод?
– Нет.
– Майору кто-то шепнул о моем появлении, он запрыгал от радости, поспешил в Эль-Джадиру, дабы меня поймать и заковать в цепи. Вы, вероятно, подключились в последнюю секунду. Из Италии прибыли, от свежераскопанной могилы нашего таинственного графа? Не отвечайте, Мод, это не принципиально. Главное, что ваше начальство, наконец, проснулось. От вас требуют ответов, а вы ищете их у меня. Еще бы! За эти недели погибло еще два города – и еще несколько десятков тысяч людей. Если верить Меморандуму Тросси, следующий удар будет этой ночью. На очереди уже непосредственно территория СССР.
– Да!
– Ладно, вот вам ответы, пусть и не такие полные, как бы вам хотелось. Будет ли выполнен весь план Тросси, вплоть до тотального уничтожения целых государств? Да, будет – если вы не прекратите войну. Можно ли это остановить военным или агентурным путем? Нет, никаких шансов. Кто сейчас этим управляет? Скорее всего, сам Тросси, как ни странно. Где он? Там же, где был я эти месяцы. Можете назвать это место «адом», можете – ноосферной «платформой» при автономной Q-реальности. Отличие в том, что граф наверняка обеспечил себе весьма комфортные условия, включая, к примеру, связь с тем же Гершининым. Как найти Тросси? Подождать его здесь, в Эль-Джадире. Он обязательно вернется на «Текоре», чтобы начать переговоры. Уверен, к следующей среде почти все игроки бросят карты на стол, ведь на очереди Париж, Лондон и Нью-Йорк. Сталин сдаваться не собирается?
– Нет!
– В таком случае мы получим Европу не от Атлантики до Урала, а от нее же до линии Керзона. Дальше будет пустыня, хорошо, если не радиоактивная. В отличие от меня, фашистского наймита, Тросси очень хочет сохранить Третий Рейх. И он своего добьется. Сталин не боится миллионных жертв, но в данном случае они будут совершенно бесполезны. Что еще? Можно ли будет заставить графа пойти на уступки? Думаю, да, но не на принципиальные. Я на все ответил, товарищ капитан?
– Рич! А можно использовать, так сказать, иные средства? Я прочитала вашу книгу, там говорится о способах связи в Ноосфере, о возможности контактов, разного рода воздействия…
– Браво, Мод! Что значит припереть человека к стенке! А как же марксизм-сталинизм и плоская Земля? Хотите, значит, обойти его с флангов, по пыльным тропинкам Ноосферы? Увы… Тросси готовился много лет и, конечно же, все предусмотрел. Тут нужен монстр уровня Джеймса Гранта или Юрия Лебедева. Увы, оба они в вашем серо-черном мире еще не родились.
– А вы, Рич?
– А я уже сплю, Мод. И вы мне снитесь. На вас треугольная шляпа… Шучу! Вы другая, совсем другая. «Две косички, строгий взгляд, и мальчишеская курточка, и друзья кругом стоят. За окном все дождик тенькает: там ненастье во дворе. Но привычно пальцы тонкие прикоснулись к кобуре…»

Крупный план
Южнее Екатеринодара
Март 1918 года 

– Что ты поешь, Родя?
Пою? Я пою?! Кажется, да. Что значит две ночи не спать! Мир становится прозрачным, звенящим – и сплюснутым, словно вид из перевернутого бинокля. То, что рядом, кажется огромным, неохватным, а дальше идет серая стена. Так и тянет нырнуть туда с головой, исчезнуть, раствориться…
Нельзя!
– Песня большевистского комиссара Окуджавы о девушке из карательного батальона. «Вот скоро дом она покинет, вот скоро вспыхнет бой кругом…» Михаил Иванович, вы за мной присматривайте, а то засну – и водой не отольете. А мне нужно обязательно поговорить с генералом Алексеевым. Или… Или с генералом Романовским.
Поручик Столетов смотрит сочувственно, кивает.
– Ординарца я уже отправил. Сам бы сбегал, так нельзя тебя такого оставлять. Ты же у нас, Родя, золотой-серебряный, пока, само собой, начальству не доложишься. А потом я тебя буду строить, ох, буду! «Я гляжу на фотокарточку – две косички, строгий взгляд. И мальчишеская курточка, и друзья кругом стоят…» А хорошая песня! Неужели в самом деле про девушку из карательного?
Сидим прямо на завалинке, благо, ночь позади. Весеннее солнце уже над горизонтом, греть – не греет, но все-таки бодрит.
В штабе, куда мы сунулись, никого не оказалось. Михаилу Ивановичу поначалу даже не хотели говорить, в какой хате квартирует генерал Алексеев. Военная тайна! Тем более, вид у меня куда как подозрительный. Кожаная куртка не по росту, фуражка без кокарды, две гранаты Рдултовского на ремне – и трехдневная щетина вместо удостоверения личности. Хорошо еще, красный бант догадался отцепить. Потому и остался со мной Миша Столетов – беречь. Я, «золотой-серебряный», прямиком из разведки. Хотел до рассвета вернуться, но заплутал без карты.
– Как там в Екатеринодаре, Родя?
– Где? – спохватываюсь я, продираясь сквозь серую стену. – Ничего особенного, Михаил Иванович. На окраинах войска, а в центре спокойно, будто и войны нет. Цены на базаре кусучие, на керенки лучше не покупать, хорошо, у меня николаевские были.
Поручик вновь понимающе кивает. Он, конечно, ждал иного ответа, но про главное я должен сперва доложить начальству. Должен – а начальства нет. Я очень надеялся застать в штабе хотя бы Романовского…
Сплю!.. Нет, не сплю, глаза закрывать нельзя. Собственно, можно часок и подремать, но беда в том, что я и так здорово опоздал. Засну, а меня не станут будить, пожалеют прапорщика юного. Значит, еще часа три потеряем, а время не ждет, не ждет… «За окном все дождик тенькает – там ненастье во дворе. Но привычно пальцы тонкие…»
– Родя, не спи!
– Стараюсь, Михаил Иванович.
Миша – славный парень. Всего тремя годами старше меня-здешнего, а видом вообще ровесник. Посему «Иванович» – исключительно для поддержания авторитета. Я сам настоял, командир – есть командир. Столетов на фронте с 1916-го, полгода прослужил в отряде Пунина под Ригой, самого Унгерна фон Штенрберга знал. Говорит, ничего особенного, Унгерн – как Унгерн. Нормальный офицер, только с юмором проблемы.
– Миша, если я засну. Нужно три миллиона, запомни. Три! Так и скажи Алексееву. И еще… Нет, про «еще» только сам.
– Сам скажешь, сам. А ну-ка, Родя, хлебни! Пей, говорю!..
Густой сивушный дух. Перед носом словно ниоткуда возникает фляга в светло-зеленом чехле. Пить – или не пить? А, ладно!..
– Пью!..
На какой-то миг мир светлеет. Серая стена отступает, все становится простым и понятным: станичная улица, растоптанная сапогами грязь, солнышко над соседней крышей. Служивый народ тоже в наличии, команда «подъем» прозвучала, время бриться-умываться. Напротив, возле двухэтажного большого дома, господа корниловцы водой обливаться изволят. Двое держат третьего, у четвертого ведро наготове, все весело хохочут. Видать, здорово вчера перебрали.
– Здравия желаю, ваше высокоблагородие!
Кого это там Миша узрел? Если на крыльце, то наверняка штабной. «Высокоблагородие» – полковник, значит, головы можно не поворачивать. Полковники мне без надобности, даже такие голосистые. Чего это он расшумелся с утра пораньше?
– Ваше высокоблагородие! Это прапорщик Гравицкий, он только что из разведки…
Ага, оттедова. Черт его знает, вдруг получится? Если же нет, если все будет, как и в моей, такой привычной истории, через несколько дней половина армии поляжет под Екатеринодаром, погибнет Корнилов – и все придется начинать сначала. Увы, Антон Иванович Деникин – не Ганнибал и даже не Сципион Африканский.
– Гравицкий? Какой еще Гравицкий? Прапорщик? А если прапорщик, то почему не приветствует старшего по званию?
За миром я все-таки не уследил. Серая стена воздвиглась вновь, перегораживая простор, исчез дом напротив вместе с бесшабашными корниловцами. Зато появилась рожа в мыльной пене под сдвинутой на затылок фуражкой. Его высокоблагородие бриться возжелали.
– Прапорщик! Я к вам обращаюсь! Прапорщик!..
Откуда-то из дальнего далека доносится Мишин голос, поручик пытается что-то пояснить, рассказать. Рожа багровеет, мыльная пена вспучивается, идет волнами.
– Что значит, «из разведки»?! Устав еще никто не отменял. Прапорщик, встать! Приказываю: встать!..
– Отвали, мужик, – предлагаю я роже, но, кажется, недостаточно убедительно. Сквозь серую стену проламывается весь полковник целиком – брюхом вперед, в расстегнутом кителе, с опасной бритвой в руке.
Ого!
– Под арест пойдете! Распустились тут, молокососы! Поручик, зовите караул!..
Если бы не бритва…
– Под трибунал! Под…
Обрезало! Я поднял повыше руку с «браунингом», подождал, пока захлопнется его рот. Осознал, высокоблагородие? Кажется, да.
– Бритву бросил, pidor gnojnyj! На счет три, понял? Иначе пристрелю na huj. Раз… Два…
Бритва бесшумно утонула в грязи. Я проследил ее полет, улыбнулся.
– А теперь – мордой вниз, говнюк. Падай, я сказал!..
– Родя! Родя, что ты творишь? Родион, перестань! – донеслось откуда-то сбоку, но лишь мотнул головой. Потом, сначала уложу этого борова. Или пристрелю. Почему бы и нет, все равно толку от этих штабных…
Падать высокоблагородие не решилось – укладывалось медленно, основательно, сопя, кряхтя и покашливая. Вспененную рожу все-таки старалось держать повыше. Я наклонился, ткнул стволом в багровый затылок.
– Носом! Носом, сука!
Плюх! Вот и хорошо. Как говорится, начинаем утренние процедуры.
– Так и лежи, понял? Двинешься – грязь жрать заставлю, а потом яйца отстрелю. Замри – и бойся!..
Спрятал пистолет, примерился, куда лучше двинуть сапогом для пущей убедительности…
– Достаточно, прапорщик!
Голос по-прежнему сбоку, от крыльца. Миша? Нет, не Миша.
Корнилов Лавр Георгиевич.
В той, иной, жизни, читая мемуары и разглядывая немногие уцелевшие фотографии Ледяного похода, я никак не мог взять в толк, отчего главнокомандующий все эти недели упорно не расставался с тулупом и меховой шапкой. До апреля рукой подать, солнце, как на пасху, а он все такой же, зимний. Имидж сохраняет? Или при шинели его знаменитая плеть будет смотреться не столь убедительно?
– Объяснитесь, Гравицкий.
Лицо темное, глаза потухшие, пустые. И голос тихий, с трех шагов не расслышишь. Но это только видимость. Лавр Георгиевич и гаркнуть может, и плетью перетянуть. И пристрелить на месте, если нужда будет. Сейчас как раз подходящий случай.
Только вот оправдываться не хочется. Ну, совершенно.
– Лавр Георгиевич, не нравится мне, когда всякие Чикатиллы… Мацапуры с опасной бритвой к горлу подбираются. Поступил соответственно обстановке. А если полковник позволил себя в грязь уложить, то он не офицер, а говно.
– Не ругайтесь, прапорщик. Некрасиво.
Помолчал, пожевал губами, затем, дернув головой, ударил тяжелым голосом:
– В Екатеринодаре – что?
– Красные, ваше высокопревосходительство! – гаркнул я, даже не дослушав. – Жрут, пьют и беспорядки нарушают!..
Секретность, ага. Тайная миссия в большевистский тыл, о которой и знали-то всего четверо. Интересно, сколько человек нас уже слышало? Так и просрали белое дело.
Кажется, он и сам понял. Дрогнул губами, схватил меня за руку.
– Идемте!
Уже закрывая дверь, обернулся, поискал глазами.
– Это вы, Столетов? Поручик, распорядитесь, чтобы говно подняли и отмыли у колодца. Подштанники с мундиром пусть сам стирает.
Мишино «Слушаюсь, вашство!» я услыхал уже в сенях. С резким стуком захлопнулась дверь. Лавр Георгиевич толкнул меня в грудь, прямо к ближайшей стене, надвинулся, выставив вперед острую бородку:
– Пойдете под трибунал, прапорщик. Лично прослежу.
Помолчал, взглянул исподлобья.
– После взятия Екатеринодара… Сейчас каждый офицер в строю дорог, даже такой, как вы… Что в городе, ну?
Я оглянулся. В сенях пусто, чужих ушей нет. Это очень хорошо, другое плохо.
– Лавр Георгиевич! Я получил приказ лично от генерала Алексеева в присутствии генерала Романовского. Им мне и докладывать. Субординацию не я придумал, не обижайтесь.
На скуластом загорелом лице страшным огнем вспыхнули темные глаза. Попятился бы, да некуда, лопатки и так в стену уперлись.
– Обижаться?! Я вам что, Гравицкий, ин-сти-тут-ка? Да я вас…
Его рука метнулась к поясу, не то к плети, не то к кобуре. Замерла.
Опустилась.
Взгляд потух, неохотно шевельнулись губы.
– Все верно, прапорщик, хвалю. Однако Михаил Васильевич захворал, вечером ему совсем худо было. Он поручил мне побеседовать с вами. Могу дать слово.
– Уже дали, ваше высокопревосходительство.
Черт бы побрал этих вождей с вечной грызней! Иваны Ивановичи, Иваны Никифоровичи!.. Одно хорошо – Корнилов лгать не будет, не тот он человек. Значит, можно.
– Лавр Георгиевич! Комендант города Федор Золотарев согласен впустить в Екатеринодар наши войска. Хочет три миллиона, миллион – сразу, последний срок послезавтра.
Я немного подождал, ожидая вопросов. Не дождался. Короткая бородка нетерпеливо дернулась.
– Продолжайте!
– Золотарев – бандит, главарь шайки «Степные волки». С красным главкомом Автономовым и Сорокиным, его заместителем, на ножах, между их людьми уже были перестрелки. Хочет уйти побыстрее, потому и торопит. Обманывать ему не с руки, за сам факт переговоров его шлепнут, не раздумывая. Но чтобы успеть, надо посылать деньги прямо сегодня.
– Так…
Корнилов сорвал с головы папаху, вытер вспотевший лоб. Фуражку ему, что ли, подарить?
– Это все, Гравицкий?
Большего, кажется, не дождусь. Решать будут без меня, я всего лишь тайный гонец.
Ночной Меркурий.
– Не всё, ваше высокопревосходительство…
Продолжать совершенно не хотелось. Ни в одной из читанных мною книг ничего подобного не было. Значит, ложь? Но ложь тоже оставляет след, промолчать же я не имею права. Вдруг «здесь» это правда?
– Один из наших генералов ведет тайные переговоры с главкомом Автономовым.
И вновь захотелось вжаться в стенку. Страшный взгляд прожигал насквозь. Я сглотнул, набрал в грудь побольше воздуха.
– Автономов создает Народную армию, чтобы воевать с немцами. Этому генералу предложено главное командование. Согласия пока не дал, но обещал ответить сегодня или завтра. Ответ должна доставить в Екатеринодар сестра милосердия Ольга…
– Молчать! Ни слова больше!..
Бешеный шепот, запоздалые мурашки по коже. Я облегченно вздохнул. Фамилию называть не придется, хоть это благо. Лавр Георгиевич куда лучше меня знает здешний расклад, в том числе, чьей боевой подругой является скромная сестра милосердия из обоза.
Корнилов покачал головой, отвернулся. Молчал долго, тяжело, наконец махнул рукой.
– Все, Гравицкий, валите спать! Про трибунал напомните мне лично – после парада в Екатеринодаре. Не хотелось бы говорить такое молодому перспективному офицеру, но вам, Родион, самое место в банде, а не в армии. Утверждаю не сгоряча, а посему извиняться не стану. Катитесь!..
На крыльцо я вышел бодро, но на большее сил не хватило. Серая стена надвинулась, генеральской рукой толкнула в грудь. На какой-то миг мир предстал передо мной во всей своей мощи и красе. Тьма ушла, уступив место ослепительному белому огню, освещавшему Прошлое, Настоящее и Грядущее. Я стоял, держась рукой за стену – маленький, бессильный, жалкий. Ничего-то я не изменил, лишь подтолкнул крутящиеся не по моей воле колеса.
…Бандит Федор Золотарев впустит в Екатеринодар полк Казановича. Генерал, поклонник сестры милосердия, сделает вид, что ничего не заметил, и не двинет войска в прорыв.
Штурм сорвется. Корнилов погибнет.
«И никаких богов в помине, лишь только дело – бой кругом…»
Спать…

Часть пятая

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

На часах было без десяти девять. Ричард Грай, зябко поведя плечами, поднял воротник плаща и без всякой надежды взглянул на небо. Ночь выдалась холодной, но и утро не принесло тепла. Низкие тучи закрыли солнце, от близкого моря дул сырой промозглый ветер. Вдобавок раскалывалась голова, затылок трещал, боль маленькими молоточками стучала в виски, напоминая о пустой коньячной бутылке на краю стола. Не без сожаления подумалось, что лет двадцать назад вчерашняя доза оставила бы только неприятную сухость во рту. Ничего не поделаешь, «As time goes by», как верно отмечено в бессмертной «Касабланке».
Курить не хотелось, но он все-таки достал папиросы. С зажигалкой решил погодить, выждав еще ровно три минуты. Потом – папироса, и вверх по лестнице. Засада не удалась, значит – штурм.
Лестница – железная, с ржавыми перилами, почти такая же, как и та, что шла на горку, была всего в нескольких шагах. На этот раз ступени вели не столь далеко, всего лишь на четвертый этаж приземистого краснокирпичного здания. Таких домов с неудобными наружными лестницами в порту было несколько. Жилье считалось из самых дешевых, а посему селились здесь в основном несчастливцы, не нашедшие постоянной работы, и пьяницы, которым все равно, где ночевать. Сюда же поместили и часть беженцев, имевших французское гражданство, которых муниципалитет не решился оставить на улице.
От дома пахло скверным углем и старым железом. Время от времени ступени начинали скрипеть, и бывший штабс-капитан отступал за угол, вглядываясь в темный силуэт на фоне красного кирпича. За полчаса вниз спустились семеро, но нужного человека он пока не дождался.
Синий огонек зажигалки выглядел в это утро как-то особенно уютно, словно английский камин в старом замке. Хотелось сесть в кресло, протянуть ноги поближе к пламени, укутаться в теплый халат…
Из гостиницы Ричард Грай ушел через главный вход. Полицейские, мирно дремавшие в холле, даже не попытались продрать глаза. В эти минуты бывший штабс-капитан имел полное право позавидовать своим стражам. Им, по крайней мере, тепло.
Стрелка неохотно ползла по циферблату, папироса вызывала отвращение, молоточки в висках тяжелели с каждым ударом. Ждать не имело смысла. Ричард Грай, расстегнув пальто, скользнул ладонью по кожаной кобуре. «Астра-300», подарок покойного Марсельца, на практике оказалась не слишком удобной. В рукав не спрячешь, в карман пальто не уложишь…
Шаги!
Он отошел назад, скрывшись за острым каменным углом, подождал пару секунд, выглянул. Третий этаж… Человек в сером пальто, шляпе с короткими полями, с большим кожаным портфелем в руке только что кончил возиться с замком. Спрятав ключи, поглядел вниз и начал быстро спускаться, стуча подошвами по гулкому железу. Штурм отменялся. Можно было сделать еще одну неспешную затяжку, достать оружие, снять с предохранителя…
Железо гремело уже совсем близко. Тому, кто спускался, осталось пройти всего один пролет, последний. Десять ступенек… восемь… пять… три…
– Доброе утро, Деметриос!
«Астра» была нацелена в живот. Даже если хитрый грек умеет летать, пуля все равно догонит. Ричард Грай улыбнулся, кивнул сочувственно.
– Неприятно, верно? А когда в тебя стреляют – и вовсе мерзко, поверь моему опыту… Друг Деметриос, ты так и не научился прятаться. Домой к тебе я даже заходить не стал, велел таксисту ехать прямо сюда. Эту нору я вычислил еще два года назад. Лень было отыскать новую?
Грек дернулся, пытаясь отступить, подняться на ступеньку вверх. Портфель, выпав из рук, ударился о железо, раскрылся. Лакированная доска, расчерченная аккуратными желтыми клетками, скользнула вниз, выпуская из своего нутра неровные белые фишки. Деметриос негромко ахнул и замер, вцепившись в перила.
– А еще мы оба с тобой – рабы привычек. Ты прекрасно знал, что я всегда поднимаюсь на горку по лестнице. Я помню, что ты каждое утро обязательно пропускаешь по рюмочке – и никогда не пьешь дома. Очень предсказуемо, правда?
Бывший штабс-капитан ступил на лестницу, по-прежнему не опуская оружия. Грек попятился, ударившись головой о ржавый поручень, взмахнул рукой.
– Рич! Рич! Не надо, Рич!.. Я тебе все объясню, я…
– Зачем? Все и так ясно. Машины у тебя нет, такси на улице я не видел, значит, ты взял авто у соседа – или даже угнал, с тебя станется. Заехал на горку, нашел подходящее местечко для засады. Я поднимался медленно, так что ты наверняка еще успел перекурить. Ты сделал только одну ошибку, друг Деметриос. Меня следовало убивать сразу, а не играть со мной в твою очередную игру.
Грек опустил руку, взглянул безнадежно.
– Я же не хотел убивать тебя, Рич. Ты знаешь, как я стреляю. Если бы я прицелился…
Ричард Грай поднялся еще на ступеньку, дернул пистолетом. Теперь ствол смотрел прямо в лицо.
– Вот так?
Деметриос закрыл глаза, присел прямо на лестницу.
– Ты знаешь кодекс апашей, Рич. Я не искал твоей смерти, всего лишь предупреждал, хотел, чтобы ты уехал из города. Да, я был неправ, неправ! Но давай на этом остановимся. Если ты сейчас меня убьешь, я, наверно, снова окажусь в аду. Однако и тебе не жить, Рич, за меня обязательно отомстят, и ты тоже попадешь в коридор с белыми дверями и слепыми окнами. Зачем это тебе?
Бывший штабс-капитан немного подумал и опустил оружие.
– Подбери свои фишки, друг Деметриос. А потом мы поднимемся к тебе, и ты заваришь кофе. Но если кофе окажется плохой, я тебя все-таки пристрелю.

– Это шахматы, Рич. Да-да, не удивляйся, японские шахматы. У нас их называют «шоги», но «сёги» правильнее. Игры могут сказать о народе много, практически всё. Чтобы возникла такая игра как «сёги», нужны особые, неповторимые условия: многовековая изоляция, междоусобные войны, нехватка самого необходимого. А еще строжайший кодекс чести и совершенно ненормальный взгляд на жизнь и смерть. Одни названия фигур чего стоят! Царь-дракон, Конь-дракон…
Доска с желтыми клетками теперь лежала прямо на кровати. Фишки, белые пятиугольники со скошенными краями, украшенные черными иероглифами, рассыпались по одеялу. Бывший штабс-капитан взял одну, провел пальцем по гладкой кости.
– Ты это все сам делал, Деметриос?
– Конечно! Это же так интересно!..
Грек поставил чашку с дымящимся кофе на деревянную доску, рядом водрузил сахарницу.
– Заварил по-турецки. Ты же у нас турок, Рич! Я и сам хотел купить турецкий паспорт, но передумал. Моих земляков там не слишком любят… Не стану тебя уговаривать сыграть, «сёги» – игра очень сложная для европейца. Хотя основа вполне понятна, поле делится на три части – два лагеря противников и нейтральная зона, каждая по три горизонтали. Четыре точки на перекрестьях сетки – стало быть, девять равных квадратов для игры.
Ричард Грай отхлебнул кофе, взглянул уважительно. Все-таки хорошо, когда за душой у человека что-то есть. Даже за такой душонкой, как у Деметриоса.
– А еще ко всему этому полагается «сёгобан» – особый столик на коротких ножках. Он очень похож на «гобан» для игры в Го, у меня в магазине есть один. Хотел заказать «сёгобан» у арабов, но не получилось. Для него требуется особая древесина – «каи». Когда ставишь фигуру, раздается очень характерный щелчок, в этом весь смысл. Ничего, война скоро кончится, можно будет все выписать прямо из Японии.
Грек тоже взял чашку, присел на край кровати. В маленькой комнатушке нашелся всего один стул, но и тот оказался занят дюжиной деревянных коробок и шахматных досок. Имелась еще газовая плита, маленький кухонный шкаф, полка с тарелками и чашками – и два больших рекламных плаката магазина «Jeux amusants!», прибитых поверх старых обоев.
– Война скоро кончится, – негромко повторил бывший штабс-капитан. – Это ты для затравки, Деметриос? Хочешь поговорить серьезно?
Ответом был изумленный взгляд.
– О чем ты, Рич? Мы и так говорим серьезно. Я был неправ, когда решил тебя припугнуть. Кодекс – кодексом, но мы же с тобой друзья. Я очень хочу, чтобы ты уехал, Рич! Для меня это важно, пойми. Конечно, я эгоист, но ведь мы все такие. А война? Что война? Ничего на войне хорошего нет и быть не может. Но ведь она когда-нибудь кончится, правда?
Ричард Грай, отставив чашку, положил на одеяло коробку «Фортуны». Любитель редких настольных игр не лгал, для него война и в самом деле была чем-то далеким и чужим, как самум в Сахаре.
– Газеты не читаешь? – на всякий случай поинтересовался он.
Деметириос, недоуменно моргнув, протянул руку и достал из-под подушки измятый номер «Matin du Sud».
– Читаю, конечно. Там и про шахматный чемпионат, и про шашки. Объявления смотрю. Или ты про войну? Немцы применили какое-то новое оружие. И что такого? Геббельс это еще полгода назад обещал.
Бывший штабс-капитан хотел возразить, но внезапно понял, что Деметриос прав. В Меморандуме графа Тросси не было ни одного немецкого названия. Миротворец был готов пожертвовать чем угодно, но не Рейхом.
– Бог с ней, с войной, – грек допил кофе, потянулся к папиросной коробке. – Я возьму одну, не возражаешь? Мои как раз закончились… Война ни при чем, я просто не хочу в ад. Мы оба там с тобой были, ты должен меня понять, Рич!
Ричард Грай, щелкнув зажигалкой, подождал, пока любитель игр прикурит. Улыбнулся невесело.
– И ты решил отправить в ад меня?
– Нет! Нет! – грек потянулся вперед, закашлялся. – Я потому и стрелял, Рич! Год назад ты бы не испугался, ты ведь воевал, видел, как убивают – и сам убивал. Но после того, как ты побывал там, в коридоре, и вернулся… Никто не захочет обратно, верно, Рич? Между прочим, наш комиссар тоже мечтает, чтобы ты убрался из Эль-Джадиры. Я сберег твои деньги, твои бумаги. Мир велик, почему бы тебе не перебраться в Касабланку или Алжир? Там веселее. Ты можешь вернуться в Турцию, у меня есть знакомые в Александретте, тебе помогут…
Бывший штабс-капитан пожал плечами:
– Допустим, уеду. Закончу здесь дела…
– Нет! – Деметриос вскочил, папироса, выскользнув из пальцев, упала прямо на одеяло. – Нет! Сейчас, только сейчас! Ладно, скажу, ты все равно узнаешь. Скоро приезжает Хозяин, наш самый главный. Ты должен его знать, Рич!
– Вседержителя, Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым… Нет, Деметриос, Его я не знаю. Я даже с графом Тросси не знаком. Вижу, тебе доверяют, мой друг!.. Подними папиросу, не то изжаримся без всякого ада.
Грек, схватив окурок, не глядя, бросил в пустую чашку.
– Граф Тросси? Я не знал его имени. Итальянец, да еще и художник… Интересно, почему итальянец? Мне не доверяют, Рич, мне приказывают. Перед сном я смотрю на картинку и попадаю в маленькую комнату без дверей. Ты там тоже бывал, конечно? Знаю, Рич, картинки – они разные, я даже выучил выражение «связные файлы». Мне скоро сорок, старость близко, а там и восемнадцати нет, даже курить не хочется. Здорово, правда? Он очень вежливый, этот Хозяин, каждый раз просит, словно об одолжении, только попробуй такому откажи!
– Он там не в монашеской ризе? – усмехнулся Ричард Грай, вспомнив гравюру с башней. Вот она, Италия! Не иначе граф Тросси рисовал с натуры.
Деметриос удивленно моргнул.
– Монашеской? Нет, что ты! В той комнате странная мода, какие-то «генуэзские штаны», пастушья американская рубаха… Он сразу вспомнил о тебе, Рич. Велел держаться поближе, помогать, если нужно. Нет, я за тобой не шпионил, Хозяин все знал и без меня. Когда ты погиб, он велел ждать и беречь твои бумаги. Вот тут-то я все и понял.
– Что же ты понял, друг Деметриос?
Услышанное не слишком удивило. В чужой Q-реальности гостю негде спрятаться, он, словно заноза в ране, конкретен и ощутим. А в «сонные файлы» несложно встроить элементарную «читалку» – распознаватель чужих мыслей и чувств. Не обязательно звать черноглазую пастушку на исповедь к анонимному Святому, все делается проще и незаметнее. Именно по этой причине «картинки» не пользовались широкой популярностью. Кому охота впускать в собственный мозг шпиона?
Грек, между тем, не спешил. Поставив чашку на пол, он занялся игральной доской. Аккуратно раскрыл, положил на одеяло, зачерпнул рукой горсть пятиугольных фигурок-фишек.
– Я понял, Рич, что ему требуется помощник, – наконец проговорил он, выкладывая на доску первую фишку. – Хозяин затеял какое-то большое дело, ради этого он приедет к нам, в Эль-Джадиру. Странно, правда? Почему сюда, на край света?
Ухоженные пальцы быстро расставляли фишки – первый ряд, второй, третий.
– «Текора», – негромко подсказал бывший штабс-капитан. Грек, не отрываясь от доски, согласно кивнул.
– Конечно! Ты все это знаешь, Рич. «Текора» – корабль из ада… А не знаешь ты того, что, кроме ада, где мы с тобой были, есть еще рай. Мне прямо об этом сказали, я даже не удержался, переспросил. Если бы ты уехал, Хозяин взял бы себе другого помощника. Да-да, Рич, меня. Чем я тебя хуже? Разве что русского не знаю. Хозяин обмолвился, что ему будет нужен человек, которого можно отправить в Москву на какие-то переговоры. Вернее, ему двое нужны, но для Лондона у него уже кто-то имеется. А я могу и в Москву, почему бы и нет? О чем и как говорить, Хозяин подскажет, а договариваться я, Рич, умею. Не впервой.
Бывший штабс-капитан представил, как друг Деметриос бодро входит в сталинский кабинет с игральной доской под мышкой. Расставляет фигурки, выжидательно смотрит на Отца Народов, тот, усмехнувшись в густые усы, делает первый ход.
А в это время Лёва Гершинин читает свои вирши в резиденции британского премьера. Граф Тросси рассудил мудро, Царя Зверей в Москву пускать нельзя, уж слишком примелькался. Но к Сталину пошлют не хитрого грека, а его самого, дважды орденоносца. Уж не для этого ли указ исправляли?
Фишки с черными иероглифами уже стояли на доске, рать против рати. Царь-Дракон готов к атаке.
– Значит, в рай хочешь, Деметриос? – Ричард Грай, улыбнувшись, щелкнул зажигалкой. – А если для этого потребуется пол-Европы в Сахару превратить? Или тебе все равно?
Темные глаза грека недоуменно моргнули.
– Я-то при чем? Разве мы с тобой войну затеяли? Пусть и расхлебывают, а у нас свой интерес… Рич! Когда Хозяин сюда приедет, попроси за меня. Пусть дело мне поручит, я справлюсь. Ты же меня знаешь!
Бывший штабс-капитан подсел к доске, осторожно коснулся одной из фишек, левой крайней в первом ряду. Подумал и двинул ее вперед на одно поле.
– Когда ждешь его, Деметриос? В среду?
Фишка, стоявшая напротив, резко прыгнула – сразу на три поля. Грек смущенно улыбнулся.
– Ты уже проиграл, Рич, опасно садиться за доску, не зная правил… Да, в среду. Я выяснял, «Текора» уже приходила вне расписания в марте 1925-го. Но тоже в среду, вероятно, в тамошних шахматах иначе не ходят. Как говоришь, его зовут? Граф Тросси? А кто он, интересно, такой? Хорошо бы до среды узнать побольше.
Ричард Грай, аккуратно прицелившись, щелчком послал свою фишку навстречу противнику. Вражеский строй, не ожидавший подобного коварства, рассыпался.
– Хочешь, чтобы я сходил на разведку, друг Деметриос? Тогда завари еще кофе, но только покрепче.

На этот раз он зашел в комиссариат с парадного входа, по каменным ступеням, сквозь строй серых коринфских колонн. Взялся за тяжелую медную ручку, потянул дверь на себя. В последний миг успел пожалеть о своем решении, но все-таки перешагнул порог.
Напоминать мсье Прюдому о своей скромной персоне не хотелось. Но и прятаться не имело смысла. К тому же, время… Не так много его осталось до будущей среды.
– Добрый день, мсье Грай! Заходите! Сказал бы «милости просим», но вы решите, что я шутки шучу. А мне, мсье, шутить не положено, потому как я при исполнении.
Из-за стола дежурного встал знакомый рыжеусый «ажан», не так давно конвоировавший бывшего штабс-капитана в пыльную комнату рядом с котельной. Несмотря на «исполнение», служивый не мог скрыть довольной усмешки. Может, дежурство выпало скучное, а может, «ажан» был рад тому, что находившийся в розыске «мсье» явился сам, избавив полицию от забот.
Больше никого в холле не оказалось. Впереди была лестница, по которой можно было подняться прямо к комиссарскому кабинету, но Ричард Грай предпочел не спешить. Снял шляпу, присел на стул для посетителей.
– Желаете сделать заявление? – деловито осведомился усач. – Или, значит, на прием записаться? Мсье Грай, я, конечно, знаю, что вы от наших парней скрылись, даже не предупредив, но порядок – есть порядок.
– Не хотел их будить, – бывший штабс-капитан виновато улыбнулся. – Уж больно сладко спали. Сержант, где сейчас русские? В городе? Где остановились, знаете?
«Ажан», взглянув хмуро, прокашлялся.
– Между прочим, вопросы, мсье, здесь задаю я!
И тут же, не удержавшись, усмехнулся в густые усы:
– Это я по привычке, мсье Грай. Тоска зеленая, хоть бы карманника какого привели, всё веселее! Да какие сейчас карманники? После того, как беженцы восвояси убрались, всего двое на весь город остались. И те криворукие, я вам скажу… Нет русских, в Касабланке они оба. И мсье комиссар там, и заместитель. То ли совещание, то ли тамошнему начальству тоже скучно.
Ричард Грай понимающе кивнул. И такое случается. Однако скучать «начальству» явно не ко времени. Если верить Меморандуму Тросси, прошлой ночью должен был погибнуть Руан, город, где когда-то сожгли Жанну д`Арк. Оставалось надеяться, что у де Голля хватило ума провести эвакуацию. Все-таки не Сталин…
– А тех арабов, что вас, мсье, убить хотели, выпустить пришлось. Потому как не они стреляли, крысаки поганые. Вот и выпустили мерзавцев. А все почему, мсье Грай? А потому, что отдельные сотрудники работать так и не научились. Взяли арабов этих – и сразу через «табак» пропустили…
– Это когда каблуками по ребрам?
– Я не говорил «по ребрам», – нахмурился сержант. – Я сказал «табак», мсье… Кстати, вы курите, если охота, пепельница на столе. Так вот, нельзя так с арабами. Сразу толпа родичей набежала и еще муллу привели. Тоньше надо, деликатнее, в индивидуальном, так сказать, порядке. У меня бы они уже признания подписали, причем каждый бы соседа топил. А если серьезно, мсье… Поглядел я на гильзу, что на горке подобрали. Хотите, я вам этого субчика завтра же представлю? Это не потому, что я такой старательный…
Оглянулся, понизил голос.
– Мы же в вашей аптеке лекарства покупали, мсье Грай. Когда матушка заболела, у меня как назло все деньги вышли. Я тогда еще в полиции не служил, в порту всякой ерундой пробавлялся. Я к вам пошел, и вы без денег отпустить велели. Вы-то меня не помните, я без усов был, мальчишка совсем.
– Нет, не помню, – негромко бросил Ричард Грай. – И вы забудьте. Никого искать не надо, я и без гильзы разобрался…
На стол легла коробка «Фортуны». Бывший штабс-капитан кивнул, достал зажигалку. Закурили оба. В холле было по-прежнему пусто, и Ричард Грай принялся разглядывать стены. Почти ничего не изменилось: мраморная доска с потемневшими от времени золотыми буквами, гипсовый бюст Марианны в неглубокой нише, большие цифры «1873» слева от лестницы. Фотографии… А вот этого не было. Несколько черно-белых портретов слева от стола дежурного. Ни рамок, ни стекла, только кнопки по углам.
– Ребята сообразили, – пояснил усач, заметив интерес гостя. – Сотрудники это, которые при исполнении… Как говорит начальство, исполнили долг до конца. На втором этаже целая выставка, но там не все, а с разбором. Вот наши и решили вроде как справедливость восстановить. А что? Знакомых нашли?
– Да.
Ричард Грай встал, отложил папиросу, шагнул ближе, к черно-белым лицам. Первый слева в нижнем ряду. Веселая улыбка на все тридцать два, фуражка чуть сдвинута на затылок, воротник расстегнут. Даже в смерти его друг не желал быть серьезным.
«Мадемуазель Анади следовало бы все же надеть пальто. Уже сентябрь, мсье Рич, ночи прохладные…»
Он не мог смотреть. Отвернулся, подошел к столу, закусил зубами папиросный мундштук.
– Вы можете мне помочь, сержант. Не только мне одному, дело очень серьезное. Если надо будет заплатить, я дам денег. Только все нужно сделать быстро.
– Полиция денег не берет, мсье! – трубно возгласил усач. Поперхнулся, бросил взгляд в сторону пустой лестницы. – Не берет, мсье Грай, а забирает. Вы говорите, а там сообразим.
Бывший штабс-капитан на миг задумался.
– Чтобы попасть в Эль-Джадиру, иностранцам требуется специальная виза. В 1940-м, когда нахлынули беженцы, порядок получения упростили, но до этого все было очень строго. На каждого иностранного подданного, который прибывал в порт и оставался более, чем на сутки, заводили «дело». Так?
– И сейчас заводим, – бодро откликнулся «ажан». – Желаете в свое заглянуть?
– Нет, не желаю, сержант. Я и так знаю, какой у меня рост и цвет глаз. В 1925 году сюда, в Эль-Джадиру, прибыл граф Тросси, гражданин Италии. Возможно, он бывал здесь и в другие годы, в городе ему принадлежал магазин, но, вероятно, оформленный на подставное лицо. И еще… В 1925-м он приплыл на «Текоре».
– О-о, на хитром кораблике? – оживился сержант. – Тогда бумаги точно остались. Которые с «Текоры» – те на особом учете. Их у нас знаете, как называют? «Лицами без лиц». По каждому мы перед Парижем отдельно отчитываемся. С одной стороны, вроде как шпионы какие-то. С другой, их и тронуть нельзя, даже если документы не в порядке. Велено пропускать – и докладывать. Вас, к примеру, пустили, хоть виза была просрочена.
Ричард Грай молча кивнул. Пустили… «Лица без лиц». Кто-то в Париже сообразил, что с хитрым корабликом и его пассажирами лучше не связываться. И не только в Париже. Здесь были немцы, потом англичане, а «Текора» приходила и уходила без всяких помех.
– Граф Тросси, – повторил он. – Все, что есть по этому итальянцу. И еще, сержант. Пошлите какого-нибудь глазастого парня, которому деньги нужны, в городской архив и заодно в библиотеку, в газетный зал. Пусть пороется пару дней.
Достал бумажник, выложил на стол несколько крупных купюр.
– Побыстрее, пожалуйста.
«Ажан» засопел, взглянул сурово. Рука привычным движением смахнула деньги со столешницы.
– Полицию не подкупить, мсье! Не надейтесь даже, не по-лу-чит-ся! И вообще, чего вы тут делаете? Вам, мсье иностранец, предписано в гостинце пребывать, так что извольте туда проследовать, причем не-за-мед-ли-тель-но! А я после службы лично подъеду, чтобы, значит, проконтролировать. И не надейтесь, что забуду, ждите!..
– Спасибо.
Возле дверей он не выдержал, обернулся. Веселый парень с черно-белой фотографии улыбался, глядя в лицо Вечности. «О, мсье Рич! Можете не беспокоиться. Мы перекрыли дорогу, я поставил патруль у перекрестка. В документах все чисто. Ловим контрабандистов, мсье, обычная операция…»

Крупный план
Эль-Джадира
Апрель 1943 года 

– О, мадемуазель Анади! Я, право, смущен. Вы слишком добры, маленькая мадемуазель, это мой первый и весьма несовершенный опыт. Давно хотел приготовить настоящий буйабес, но каждый раз что-то мешало. Спасибо вашему дяде Ричу, без его помощи ничего бы не получилось.
&amp; бросила выразительный взгляд в мою сторону, явно желая сказать какую-нибудь гадость. Не вышло, рот был занят. Маленькая мадемуазель успешно наворачивала уже вторую миску подряд, приводя сержанта Антуана Прево в истинное умиление.
– Посудите сами, мадемуазель! Одной рыбы требуется десять видов. А еще помидоры, лук, чеснок, фенхель, апельсиновая цедра, шафран, пряности. Это в наше-то время! Буйабес – поистине король супов!..
Меня самого еле хватило на небольшую тарелку. Суп был превосходен, вот только аппетит подгулял.
День был теплым, почти летним, и мы расположились прямо во дворе у большого деревянного стола. Прево остался на хозяйстве один, все домашние уехали в Касабланку, где как раз сегодня открывалась весенняя ярмарка. Сержанту же выпал внеочередной выходной, честно потраченный на приготовление «короля супов».
От приглашения я, естественно, не отказался. В гастрономии не силен, но в славном городе Эль-Джадира слишком мало тех, с кем можно общаться без риска заработать хроническую тошноту. Деметриос хорош в гомеопатических дозах, друг Даниэль – под настроение, особенно если нужно скрасить долгий тоскливый вечер. Арнольд… Этот никогда не подведет, выполнит любой приказ. Но приятно ли общаться со снайперской винтовкой?
Другом был Марселец. Он и сейчас друг, но уже год, как встречаемся мы с ним только по делу. И пойди пойми, почему. Мадемуазель же Анади и так всегда со мной в качестве неотступной зубной боли. Вот и сюда напросилась, вечно голодная. Канючила, глазки строила, чуть ли не плакала. «К дяде Антуану! К дяде Антуану!..» Попробуй не возьми! Ничего, скоро коленом под зад – и прямо в Нью-Йорк, без пересадки. Отмучаюсь…
– О, мсье Рич! – Антуан, виновато моргнув, покосился на мою пустую тарелку. – Понимаю, понимаю, я переложил цедры. Уже потом понял, когда закипело… Но вы уж извините, мсье, я очень старался!..
Я хотел успокоить парня. Суп был бесподобен, куда там здешним ресторанным помоям. Дело вовсе не в цедре и даже не в том, что слегка пересолено. Я шел сюда отдохнуть, но что-то не клеилось. Как там у Апухтина? «Мухи, как чёрные мысли, весь день не дают мне покою…»
Мух здесь нет, если, конечно, не считать &amp;. А что касаемо мыслей…
– Сержант! Суп получился выше всяких похвал. Говорю вполне ответственно, как представитель Комитета Национального освобождения. Однако рискну заметить, что согласно уставу к наваристому супу полагается что?
На лице бравого повара отразилось тяжкое раздумье. Ненадолго. Вот и знакомая улыбка, на все тридцать два.
– О, мой капитан! Конечно, как же я мог забыть? Специально женушку на рынок посылал… Закрутился, уж извините, мсье!..
Бух! Высокая бутыль блестящего черного стекла. Бах! Бах! Две маленькие глиняные рюмочки.
– Ум гум! – строго заметила &amp;.
Наскоро проглотив, уточнила:
– И мне!
Я проигнорировал. Сержант, взглянув нерешительно, почесал крепкий подбородок.
– Мсье Рич! Мы все-таки французы. Граппой, конечно, мадемуазель Анади угощать не стоит, но у меня есть хорошее вино. Очень легкое, вкусное…
Осекся. Вздохнув, принялся открывать бутыль.
– Дядя Антуан, это же контрабанда! – наивно моргнула девица. – Как же так можно, вы ведь полицейский!..
Рука бедного Прево дрогнула. Я улыбнулся:
– Не контрабанда, а боевой трофей. Наливайте, Антуан, девочка просто вредничает. Ей скоро в Штаты, а там сплошной кошер. Синагога по субботам, родственнички стаями…
– Они еще через простынь ebutsya, – печальным тоном подхватила &amp;.
Бутыль я все же успел поймать.
К ликвидации дел я уже приступил, неспешно, шаг за шагом. Деньги меня не слишком интересовали – до Франции должно хватить, а дальше поеду бесплатно, без пересадок. Если повезет, прямиком в кресло возле компьютера. Но лишние несколько тысяч от продажи аптеки и запасов лекарств очень пригодятся &amp; в ее новой жизни за океаном. А что останется, отправлю в Москву. Танк уже купил, на очереди истребитель. Надо бы подходящее название придумать.
Но это лирика. А вот лишних следов оставлять нельзя, ни в Эль-Джадире, ни в Касабланке. Эксперимент должен быть чистым. Память Ричарда Грая, героя Сопротивления, останется незапятнанной. Если уходить – то прямо в легенду. Мне будет уже все равно, но друзья и те, с кем мы вместе воевали, не должны пострадать.
Прости, Марселец! И ты, Арнольд, прости!..
Граппа пилась легко. Осушив по рюмочке, мы сразу же повторили, после чего я запросил добавки. Торжествующий Прево, налив мне полную тарелку, зубасто улыбнулся:
– О, мсье Рич! Теперь даже я начинаю верить, что мой буйабес удался. Вот увидите, через год-другой я оставлю без работы всех здешних поваров. О, я знаю, что вы уезжаете, но не навсегда же. Я освою супы, потом займусь мясными блюдами, и, наконец, перейду к соусам. И первый же удачный назову в вашу честь.
– Лучше пусть будет «Взятие Берлина», – улыбнулся я. – Антуан, я вам уже говорил, что в ближайшие месяцы наша славная армия поменяет дислокацию. Эту надоедалу мы сплавим в Нью-Йорк…
Тресь! Ложка что есть силы врезалась в дно пустой миски. Я даже ухом не повел.
– Мы с Арнольдом уедем. В Европе у нас дела…
– «Взятие Берлина», о-о! – мечтательно выдохнул сержант. – Увы, полицейских в армию не берут, я специально выяснял.
– И не надо. Когда часть уходит, в лагере всегда остается бравый сержант, дабы поддерживать порядок. Иначе и возвращаться будет некуда. Я постепенно передам вам, Антуан, все дела, познакомлю с людьми. Будете держать оборону в непосредственном тылу.
– Слушаюсь, мой капитан!
Сержант, грозно нахмурившись, вскочил, прижал к бокам длинные крепкие руки. Подбородок вперед, губы сжаты, скулы тверды. Я облегченно вздохнул. Этот справится!
«Мухи, как чёрные мысли, весь день не дают мне покою…»
Я прогнал бессмысленную фразу-муху, встал.
– Так держать, сержант! А теперь – вольно. И… И еще по одной. Кстати, когда мы уедем, вам понадобятся помощники…
– Дядя Антуан меня возьмет, – не преминула вставить &amp;. – Я в Штатах долго не пробуду, вернусь в Эль-Джадиру – и поступлю в полицию. А что? Город я уже знаю, арабский выучу, а дядя Рич будет далеко, в своей Европе. Слышишь, дядя? Сидишь ты где-нибудь в окопе – и зубами скрипишь, мне помешать не можешь. Как представлю себе…
Я представил – и ничего не ощутил. Пусть делает, что хочет, язва. Мне вполне достаточно того, что три года назад я поддался минутной слабости – и не выстрелил. Точнее, выстрелил один раз, а не два.
Вот она, слабость – третью миску супа доедает. Может, и зачтется на Небесах.
– О-о, мадемуазель Анади любит шутить, – констатировал неунывающий сержант, наполняя рюмочки. – Но если без шуток, то нечего вам в полиции делать, маленькая мадемуазель. Паршивая работа! Контрабандисты – еще ладно, им и укорот дать можно. А начальство? Если мсье Прюдома утвердят комиссаром, здесь такое начнется! И в Касабланке начальство имеется, и в Алжире. Через неделю комиссия по наши души приезжает, будто бы мало иных напастей.
– Недостачу контрабанды обнаружили? – хмыкнул я.
– О-о, не без этого, мсье Рич. Но контрабанда – еще полбеды. В Алжире, где сейчас правительство, решили нашу полицию почистить, чтобы, значит, блестела, как у кота… О, мадемуазель, я имею в виду, как у кота ушки. С каждым разбираться станут. Вначале отчет потребуют за все годы, по месяцам, а потом трясти будут. Все протоколы поднимут, даже графики дежурств. А еще знакомства, личности подозрительные, с кем встречался, куда да зачем ездил… Гестапо, да и только, мсье!.. Мне уже намекнули, что и про вас, мсье Рич, спрашивать станут. Зачем? Вы же в нашем Сопротивлении чуть ли не самый главный.
Я достал папиросы, но вовремя вспомнил, что в присутствии детей не курю. Бросил пачку на стол, отвернулся…
Так и должно быть. Перед высадкой во Франции де Голль решил отделить верных ему агнцев от козлищ прежнего режима. Начал, естественно, с полиции. Кое-кого уволит, нескольких, самых замаравшихся, отдаст под трибунал, дабы порадовать патриотов, остальных же надежно повяжет. Каждый, как только его начнут трясти, поспешит сдать сослуживцев. Сержанту Антуану Прево есть что сказать в свою защиту. Он часто нарушал начальственные приказы, но это было нужно для спасения людей. В Национальном комитете об этом хорошо знают, но у меня там не одни лишь друзья. Есть другие, которым будет очень интересно узнать, чем мы тут, в Эль-Джадире, занимались. Увы, Прево не только прикрывал отъезд беженцев и старался не обращать внимания на катера, привозившие лекарства из Португалии…
«Черные мысли, как мухи, всю ночь не дают мне покою: Жалят, язвят и кружатся над бедной моей головою!..»
– Мсье Рич! Мсье!..
Сержант тоже что-то почувствовал. Подсел ближе, наклонился.
– Я все понимаю, мой капитан! То, чем мы с вами занимались – военная тайна. Я могу им вообще ничего не говорить, ни о беженцах, ни о грузах, ни о тех встречах… Пусть меня даже уволят.
Уже не говорил, шептал. &amp; отложила ложку, встала.
– Дядя Рич! Дяде Антуану надо уехать. Если он откажется отвечать, его не просто уволят, его под трибунал отдадут. Ты же знаешь, какие здесь суки.
Выросла девочка… Но и она всего не знает. И слава богу! Подробности моей коммерции – ерунда, хотя кое-кто может и пострадать. Но сержант не зря помянул встречи. Несколько раз он мне серьезно помог, думая, что я веду переговоры с посланцами из Лондона.
Антуан видел их лица. Лгать сержант не умеет, значит, достаточно показать ему фотографии… Уезжать парню некуда, если захотят – найдут в два счета.
«Черные мысли, как мухи, всю ночь не дают мне покою: жалят, язвят и кружатся над бедной моей головою! Только прогонишь одну, а уж в сердце впилася другая…»
– Отставить панику!
Я тоже встал, улыбнулся.
– Сержант! Говорю совершенно официально. Нам с вами нечего скрывать. Мы боролись с нацизмом, спасали людей и готовили освобождение Франции. Поэтому молчать запрещаю. Отвечайте на все вопросы комиссии – и ничего не опасайтесь.
Прево глубоко вздохнул, повел крепкими плечами.
Усмехнулся.
– И вправду, мсье Рич! Чего нам бояться? Мы же победили!..
Я потянулся к краю стола, ухватил третью рюмку, поставил поближе.
– Еще не победили. Но победим обязательно. Антуан, плесните нам всем. Соплюхе – на донышко.
&amp; вскинулась, сжала кулаки, но внезапно улыбнулась.
– Спасибо за боевой псевдоним, дядя Рич! Это лучше, чем быть типографским значком.
Граппа пахла горячим летним лесом. Я поднял рюмку повыше, резко выдохнул:
– За моих друзей. За то, чтобы они выжили – и победили!
Мои друзья… Марселец, Арнольд, Антуан Прево. Ничего уже не изменить, можно лишь выпить и поставить рюмку на стол.
Черные мухи, черные мысли… «Эх! кабы ночь настоящая, вечная ночь поскорее!»

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

На этот раз фотография не вызывала никаких чувств. Незнакомое лицо, незнакомая закорючка-автограф на белом поле. Взгляд тоже незнакомый – недовольный, слегка брезгливый. Узкий рот, похожий на щель для писем в почтовом ящике, уголки губ опущены вниз, подбородок длинный и острый, уши словно прилипли к черепу. Волосы бобриком, небольшие светлые усы.
Под автографом – дата, 18 марта 1925 года. Вероятно, среда.
Ричард Грай взял фотографию со стола, поднес ближе к свету. Сколько было тогда этому брюзге? Не меньше сорока, но никак не полвека. И зачем он расписывался на полицейском снимке? Неужто настолько тщеславен?
– С такими работать трудно, – заметил майор-«баритон» Сонник. – На следствии, о-о-от… Не потому, что запираются, а потому, что не веришь. Лицо уж больно хитрое, о-о-от… Лисье.
Мод, уже успевшая рассмотреть фото, пожала плечами:
– Похож на не слишком удачливого киноактера. Не массовка, но и не герой. Так, характерные роли. В гробу он такой же был, только в гриме. Последняя роль графа Тросси…
Гости пришли в гостиницу ближе к ночи. Бывший штабс-капитан был, впрочем, не в претензии. За вечер он успел изучить принесенные усатым «ажаном» документы, разложить их в нужном порядке и даже выпить кофе. Он как раз ставил чашку на блюдце, когда в дверь постучали.
«Баритон» первым делом бросил взгляд на стол, но тут же разочарованно отвернулся. Коньяка не было. Кроме бумаг, скатерть украшала лишь переполненная пепельница.
Начали с фотографии, единственной, оказавшейся в надзорном «деле» Чезаре Тросси, прибывшего в порт Эль-Джадиру на борту бразильского судна «Текора» 18 марта 1925 года. Именно эта дата была написана простым карандашом на нижнем поле снимка. Ричард Грай прикинул, что граф мог привести фотографию с собой – и от щедрой души подарить чиновникам в порту. Отчего бы и нет? Художник!
– Здесь его биография, – бывший штабс-капитан взял со стола нужный листок. – Интересуетесь?
Мод хотела что-то сказать, но «баритон» оказался проворнее.
– Я не очень понимаю, что происходит, товарищи и граждане! Личность, чья фотография была сейчас предъявлена, о-о-от… не представляет уже интереса. О-о-от… Если вы, капитан, видели этого типа в гробу, какой смысл ворошить его кости? Вам, гражданин Гравицкий, было дано четкое, о-о-от… Четкое и ясное задание. И где результат? Этот покойник?
Ричард Грай поглядел на женщину, но та предпочла промолчать.
– А какое мое задание, майор? Прочитать газетные вырезки? Я прочитал. Вам нужен тот, кто сейчас взрывает Европу? Ну, так полюбуйтесь. Кстати, как там дела? Мириться не надумали?
«Баритон» попытался ответить, но подавился воздухом. Побагровел, зашелся в кашле, торопливо выхватил платок из кармана.
– Де Голль запросил Лондон, – нехотя проговорила Мод. – Погибли уже три французских города, эвакуировать удалось только Руан. Черчилль пока не ответил, сегодня вечером он должен говорить с королем. Американское командование ждет указаний из Вашингтона. По непроверенным данным бои в Арденнах прекратились, возможно, из-за резкого ухудшения погоды, но, может, и по другой причине.
«Баритон» взмахнул рукой, пытаясь что-то сказать. Открыл рот, долго вдыхал воздух. Ричард Грай, не выдержав, достал спрятанную за ножкой стола бутылку «Мартеля». Рюмку пришлось искать на подоконнике. Мод взяла майора за плечи и чуть ли не силой усадила в кресло. Подоспел коньяк. «Баритон», выпив залпом, немного подождал, сглотнул.
– Уже лучше, о-о-от… Благодарю, гражданин Гравицкий. Из госпиталя вышел, все было в порядке, а в Касабланке началось, о-о-от… Говорят, климат неподходящий. Можно еще немного?
Получив требуемое, потребил, но уже неспешно, чувствуя вкус. Затем поставил рюмку на стол и внезапно улыбнулся:
– «Ля контрабанд». Правильно? Я уже выучился, для местных это – высшая похвала. Прямо Одесса времен НЭПа, о-о-от… Гражданин Гравицкий! Когда я передавал вам документы, то был не в курсе происходящего, но сегодня мы получили разъяснения из Москвы. Вы на ложном пути, о-о-от… И даже успели кое-кого изрядно сбить с толку.
Сделав паузу, он поглядел на свою спутницу. Мод отвернулась.
– Мы должны не копаться во всякой мистике, а разоблачить фашистскую провокацию. Именно так, о-о-от… Провокацию, направленную на раскол Антигитлеровской коалиции. Между прочим, вы, гражданин Гравицкий, вольно или невольно помогали врагу. Ваша убежденность в существовании этой, извините, Ноосферы, о-о-от… смутила даже некоторых ответственных товарищей в Москве. А все значительно проще, о-о-от…
Бывший штабс-капитан, достав папиросы, помедлил, взглянул на майора. Тот махнул рукой.
– Курите! Я бы и сам не отказался, о-о-от… Вы понимаете, о чем я говорю?
Ричард Грай пожал плечами:
– Провокация – действие, предпринимаемое с целью вызвать ответное действие. Граф Тросси решил убить несколько миллионов человек, чтобы заставить коалицию заключить мир и спасти Гитлера. Десятки тысяч уже погибли. Это действие. Оно будет продолжено до полного достижения результата. В чем я ошибаюсь?
– В масштабах, – негромко проговорила Мод. – И в заказчике. В Москве пришли к выводу, что Тросси и его письма – всего лишь отвлекающий маневр немецкой разведки, не более. Гитлер действительно применил новое оружие, но оно не способно уничтожить такой крупный объект, как Лондон или Москва. Это блеф – и одновременно шантаж. Цель понятна – заставить всех поверить в возможность гибели сотен миллионов людей. Такая угроза расколет, а в идеале – разрушит всю коалицию.
– Советское правительство не поддастся на шантаж, о-о-от… – внушительно добавил «баритон». – Красная армия, несмотря ни на что, продолжает наступление. Ни о каком, о-о-от… Ни о каком прекращении огня не может быть и речи. Это ясно, гражданин Гравицкий?
Бывший штабс-капитан все-таки закурил. На подоконнике стояли чистые рюмки, и он честно пытался на них не смотреть. Соблазн был слишком велик: последовать примеру майора, потом еще добавить – и все забыть.
– Каков характер разрушений? – наконец поинтересовался он. – Удар с воздуха?
Гости переглянулись.
– Это, гражданин Гравицкий, вас совершенно не касается, – начал было «баритон», но женщина подняла руку:
– Погодите, товарищ майор, вопрос правильный. По территории Франции и Великобритании удары наносились с воздуха. Скорее всего, применено ракетное оружие с боеприпасом большой мощи. Такой же удар нанесен по окрестностям Чикаго. Если вы помните, в Меморандуме Тросси сказано, что он дает американцам лишний шанс, чтобы те успели, так сказать, осознать происходящее…
Ричард Грай потянулся за фотографией, вновь поднес к глазам. Лицо графа казалось теперь надменным и неприступным. Итальянец явно знал куда больше, чем его рациональные современники. Для него Земля не была плоской.
– Товарищ военный переводчик, радиацию зафиксировать удалось?
Мод еле заметно усмехнулась, вероятно, оценив титулование.
– В имеющихся документах об этом ничего не сказано, гражданин Гравицкий. Радиация, насколько мне известно, к военному делу отношения не имеет. Это больше по части медицины…
Он тоже улыбнулся, но совсем иначе. Серо-черный мир пока еще не перешагнул страшный порог, до первого Взрыва оставалось еще полгода. Советская разведчица ничего не знает о проекте «Манхеттен». В Москве и Лондоне, конечно, есть осведомленные, но они не спешат делиться секретом. Иначе мир и в самом деле можно испугать.
– …На нашем фронте применено что-то иное. Действие оружия подобно сильному землетрясению. Земля поднимается волной, высокой, до полусотни метров. На фронте у Конева очень большие потери.
– Но Красная армия, несмотря ни на что, продолжает наступление, – не выдержал он. – Кто бы сомневался?
Рюмки со стуком приземлились на скатерть. Ричард Грай затушил папиросу в переполненной пепельнице.
– К черту! Наливайте, майор. Не знаю, как вам, но мне на трезвую голову такое слышать тяжко.
К его удивлению, «баритон» даже не попытался спорить. Стекло ударило о хрусталь. Бывший штабс-капитан взял со стола рюмку, сжал в кулаке.
– Мне плевать, что вы сейчас подумаете. В Москве меня давно уже записали в психи, так что постараюсь оправдать репутацию…
Пить все же не стал. Сел в кресло, отвернулся, чтоб не видеть чужие лица.
– Есть такая вещь, как технические возможности цивилизации. Никакой гениальный изобретатель не способен перескочить через эпоху. Первобытные люди не смогут изготовить танк, даже если снабдить их чертежами. Единичный образец можно скопировать, но не пустить в серию. Сейчас несколько государств работают над оружием, в котором используются радиоактивные материалы. Его назовут «ядерным». Это страшное оружие, вы о нем скоро услышите. Но даже Штаты не смогут поначалу изготовить больше трех единиц. Сколько городов уже уничтожено? Восемь? Больше? У Германии нет и не может быть столько ядерных боеприпасов. В Москве это наверняка знают, но, естественно, молчат…
Коньяк обжег горло. Бывший штабс-капитан помотал головой, поймал ртом воздух.
– Оружие, похожее на сильное землетрясение, теоретически возможно. Оно будет называться «тектоническим». Но сейчас изготовить его нельзя, по крайней мере, в этом мире. Даже если какие-нибудь марсиане поделятся секретом с Гитлером – все равно не выйдет. Значит, следует исходить из того, что в войну вмешалась неизвестная и неучтенная сила. Что-то чужое – не с вашей Земли и не с вашего Марса. Эта сила любой ценой желает сохранить нацистский Рейх, что лично меня совершенно не устраивает…
Гости переглянулись.
– Я, кажется, понял, зачем меня хотели вытребовать в Москву. Кому-то понадобилось разоблачить международный заговор немецкого шпиона графа Тросси. Арестовать Гершинина, арестовать меня, заставить признаться в обмане, успокоить англичан и американцев. Может быть, и хуже – какой-то идиот вообразил, будто именно я нажимаю кнопки… Не поможет, люди все равно будут гибнуть! А если Сталин и Рузвельт упрутся, по Европе ударят так, что война кончится сама собой. Единственное, что сейчас можно сделать – подготовиться к переговорам с покойником. Тросси будет в Эль-Джадире в следующую среду, ему тоже что-то нужно, иначе бы он не спешил с воскресением. Если хотите об этом поговорить, я не против. А нет – катитесь! Меня уже хрен чем напугаешь и хрен чем удивишь. Даже человеческой глупостью.
Молчали долго. Ричард Грай успел допить коньяк, зажечь папиросу и сделать первую затяжку. Наконец послышался непривычно тихий голос майора.
– Меньше бы эмоций вам, гражданин Гравицкий, о-о-от… Не один вы такой умный, соображать и мы обучены. Вы себя и подельщика своего, фашистского подпевалу Гершинина, не выгораживайте, о-о-от… В чем вы нас убеждаете? Что есть сила, против которой не попрешь? И выход, получается, один – с Гитлером мириться, о-о-от… Я ничего не перепутал? А гитлеровского приспешника графа Тросси обсудить можно, если вы так настаиваете, о-о-от… На будущем процессе и этот материал на пользу пойдет. Только просьба к вам, гражданин Гравицкий: не пугайте нас больше, потому как пуганые, о-о-от… И сами кого хочешь можем напугать.

– Тросси жил в городке Cкансано. Это юг Тосканы, провинция Гроссето, – негромко рассказывала Мод. – Маленькая коммуна, виноградники, храм Иоанна Крестителя. Ничего примечательного, глушь, вроде нашей Елатьмы…
Женщина устроилась в кресле. Другое занял «баритон», вооружившийся уже знакомым карандашом. Лист бумаги был пристроен поверх лежавшей на коленях папки. Ричард Грай присел на край кровати, поставив пепельницу на одеяло.
– Боев там не было, только американцы пару раз бомбили. Муниципалитет возглавляют коммунисты, хорошие товарищи, сразу же вызвались помочь. Но смотреть оказалось нечего. Тросси жил в небольшом доме на окраине, каменном, чуть ли не XV века. Дверь была опечатана, ее открыли в нашем присутствии…
Она сделала паузу, покосившись на своего соседа, уверенно орудовавшего карандашом. «Баритон», не отвлекаясь от работы, дернул ладонью. Мод улыбнулась.
– Товарищ майор, все это есть в протоколе, мы даже заверили русский перевод. В доме ничего не оказалось, кроме мебели и книг. Пусто! Ни фотографий, ни документов, ни картин. А между тем, если верить местным товарищам, Тросси в дальние края не собирался. И умирать не думал. Поехал в Гроссето, это центр провинции, зашел выпить кофе в бар на вокзале – и упал. Отвезли сразу в морг, оттуда – прямо в Скансано, в храм Иоанна Крестителя на отпевание. Домой к нему заезжать не стали. Тросси жил один, за неделю до смерти даже прислугу уволил. На дверь повесили печати… Но кто-то успел раньше нас.
«Баритон» на миг оторвался от бумаги, взглянул удивленно:
– Зачем кому-то успевать, капитан? Сам он все и подготовил, о-о-от… Документы и прочие вещдоки отослал – и в отрыв ушел, гад фашистский!
Мод пожала плечами:
– Если и ушел, то недалеко. Труп вскрывали, сверялись с медицинской картой. Это Тросси. И в могиле он, все, кто был на эксгумации, подтвердили. Рассказывали о нем много, охотно, но… Ничего интересного. Жил тихо, почти каждый день ходил с этюдником, картины дарил соседям, школе, муниципалитету. А еще работал над гравюрами, их отвозил в Рим. Кстати, по документам он никакой не граф, просто Чезаре Тросси. Соседи считали его бастардом, сводным братом Карло Феличе Тросси, известного автогонщика. И действительно, они переписывались, на почте подтвердили.
– А теперь, гражданин, который не граф, собирается воскреснуть, – «баритон» недоверчиво хмыкнул. – Товарищ капитан, не впадайте, о-о-от… в нездоровую мистику. Мне вполне достаточно присутствующего здесь гражданина, о-о-от…
Ричард Грай покачал головой.
– Вам нужна версия для начальства, майор? Сколько угодно. Сюда, в Эль-Джадиру, прибудет не покойный Тросси, а самозванец с его документами. Вам от этого сильно полегчает?
Карандаш молнией метнулся в сторону кровати.
– Вот! Правду-то не скроешь, о-о-от… Вы говорите, гражданин Гравицкий, не останавливайтесь. Фамилия этого самозванца, о-о-от… Имя, воинское звание, агентурная кличка.
– Погодите, товарищ майор, – Мод еле заметно поморщилась. – Давайте отнесемся снисходительно к мистицизму гражданина Гравицкого. Его статус еще менее понятен. Если верить документам, специальный представитель Национального комитета Ричард Грай был убит на плато Веркор летом прошлого года. Он отказался улететь на последнем самолете и отстреливался, пока были патроны. Сдаваться не захотел…
Бывший штабс-капитан провел ладонью по груди. Здесь, чуть ниже сердца… Словно ниоткуда вынырнула боль, затопила виски, плеснула в глаза. «Zerstöre den Abschaum, Hans!..» «Zählebig!»
– Опять-таки, если верить документам, на теле насчитали четыре раны. Труп положили на груду камней, пригнали пленных, местных жителей, позвали репортеров. Фотографировали, снимали на кинопленку… Похоронить не дали, увезли куда-то и, как рассказывают, сожгли. Может, признаем данного гражданина самозванцем?
«Баритон» отложил бумагу, неспешно встал.
– Трибунал признает. Вы на жалость-то не давите, о-о-от… Факт героического боя на плато Веркор сомнений не вызывает. И то, что присутствующий здесь гражданин Гравицкий, о-о-от… он же капитан Ричард Грай, сдаваться не стал, тоже подтверждается. Свидетели есть, и немцы, и местные, о-о-от… Я даже поверю, что вас, гражданин, мертвым сочли, о-о-от… И такое бывало. А вот как вы здесь оказались, о-о-от… Чьими, так сказать, молитвами, мне очень даже интересно. Поделитесь с нами, гражданин белоэмигрант, облегчите душу! Глядишь, и послабление вам какое выйдет, о-о-от…
Бывший штабс-капитан тоже встал. Одернул пиджак, взглянул майору прямо в глаза:
– Два дня назад я бы честно сказал: «не знаю». Но сейчас могу ответить. Молитвами Чезаре Тросси – или того, кто молился за него. Но Армагеддон вы не отмолите. И пугать очень скоро будет попросту некого.

Крупный план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 
Сон

…А Мод все-таки не осталась. Конечно, она была с этим попугаем, он же вроде как ее начальник. Но могла бы вернуться, если бы, конечно, захотела.
Не захотела…
А, может, и не смогла. Сонник, конечно, попугай, типичный большевистский попка-дурак, с полным набором трибунальских приемчиков. Но уж больно дурак в тон попадает! Идеальный дуэт двух следователей: один измену родине шьет и «вышкой» грозится, другая пытается отмазать, но мягенько, лишнего не обещая. Тогда ясно, почему майор взял Мод на короткий поводок. Женщина в постели – все-таки не робот пана Чапека, может и сболтнуть лишнего, и элементарно предать. С товарищем капитаном мы знакомы не первый год, значит, Мод тоже под подозрением, особенно в нынешней ситуации. Спала с врагом – верный сюжет для все того же трибунала. Как спала, зачем спала…
Выходит, Сталин не боится, что долбанут по Москве? Или просто не верит? Бомба в Лос-Аламосе еще не взорвалась, и Хиросима не погибла. А Черчилль? Одно дело подставить под удар Ковентри, совсем другое – пожертвовать Лондоном, да еще и в конце выигранной войны.
А от меня чего хотят? Если в Москве и вправду собрались одни дебилы, все просто. Получить показания на «банду Тросси», вывезти врага народа Гравицкого в СССР, лучше всего в компании с бедным Лёвой-коллаборационистом, устроить процесс a la генерал Власов, повесить за шею.
Но вдруг они умные? Тогда что им надо?
Стоп! Сто-о-о-п!.. Дядька, ты бы отдохнул. На картинку все-таки поглядел, спасибо, хватило ума… Теперь дай другим поработать.
…Скатерть с цветочками, красное на желтом, стены цвета беж, витраж с ангельским сюжетом, синяя подушка на кушетке. Вермеер, «Бокал вина» – без вина и без бокала. Пусто, даже лимонад не предлагают.
Пульт – ап! Сколько кнопочек горит? Одна и горит. Как там Липка говаривал? Der Teufel soll den Kerl buserieren! Какой смысл создавать связную «платформу», с которой никуда не попасть? Только один – надеть поводок, но уже не на русскую шпионку Мод, а лично на меня. Я не слишком спешил встретиться со здешним Хозяином, посему Тросси, если это, конечно, он, решил обрезать мне крылья. Из его Q-реальности уходить некуда, разве что в созданный не-графом рукотворный ад. Тоже нечто вроде связной «платформы», но весьма избирательного действия.
Всего одна кнопка… Но в маленьком мире с часовней и старинной башней мне делать нечего. Даже отпущения грехов у Святого Чезаре не получишь. Файл простейший, информация не передается, а записывается. Так сказать, до востребования.
А что за окном? За окном белый свет, от верху до низу, ни солнца, ни облачка на небе, ни самого неба… Может, стоило поглядеть на гравюру о двух комнатах с лестницей? Но если пути перекрыты здесь, едва ли вторая «платформа» будет более гостеприимной.
На полочке… Ничего там нет, ни лимонада, ни мармелада.
Двигаем стул. Садимся.
Подводим итоги.
…Надо ли? Все и так ясно. Интересно, что в том мире, где башня и речка, поделывают разбойники? Скучают, поди. Ни меня, ни пастушки…
– Рич? Вот здорово! Я как раз о вас думала.
Пастушка? Пастушка! Жаль, не видел, как вошла: через стену – или из воздуха соткалась. Джинсы с ковбойкой те же, зато на запястье браслет, серебряный с чернью…
– А я думал о разбойниках – как они без нас скучают. Доброй ночи, сеньорита!..
Встать, стул отставить… А хорошо она смеется! По-взрослому, но без издевки. Интересно, что она обо мне думала?
– Рич, я садиться не буду, насиделась в гостях. Чем бы вас угостить? Здесь, кроме лимонада, ничего нет…
И лимонада тоже нет. Ого, а это что? Бутыль глиняная, чашки.
– С полки сняли?
– Конечно! Как я сюда прихожу, так сразу и вижу. Причем всегда свежий. Вам полную?
Даже не удивилась. То ли привыкла, то ли решила, что в мире так и должно быть. Полка-самобранка… Значит, «платформа» черноглазую признала, теперь она – часть ее сна. А меня только на порог пускают.
Отменный, кстати, лимонад. Лучше, чем в прошлый раз.
– Сигаретой не угостите?
В нагрудном кармане – бензиновая зажигалка. А вот табачком не наделили, что уж совсем против правил, во всех файлах Джимми-Джона курево входит в обязательную программу. А здесь?
– Рич, тут никогда не бывает сигарет. Я же не курю, а у гостей свои имеются… А, вот! Я еще смотрю, что это там на кушетке?
Обидно? Конечно, обидно. Как ни крути, а это моя картинка, честно купленная, личная жилплощадь, можно сказать. Но ведь и черноглазая тоже – мое творение. Художник лишь обозначил, одушевлять – не его забота.
– Вы же, кажется, курили трубку?
Это не трубка. Это чудовище какое-то, причем из глины. Хорошо хоть табак в кисете настоящий. Рискнуть? Или есть дела поважнее?
Чашку в сторону, трубку отодвинем, кисет туда же.
– Сеньорита, если у вас найдется второй стул…
Кажется, нет. И не надо, встанем, еще раз осмотримся… Комната все та же, зато черноглазая… Не узнать? Узнать-то легко, но спутать невозможно. Взрослая девушка, серьезный умный взгляд, легкие морщинки на лбу…
Уже не смеется, даже не улыбается. Опять что-то не так?
– Я вам уже не нравлюсь, Рич? Знаете, иногда, особенно когда никого вокруг нет, начинаю жалеть о той деревенской дурочке. Сейчас бы я полезла к вам с поцелуями, вы бы меня обняли, а я бы только сопела от радости. Тогда начинаешь понимать, что Иисус прав. Блаженны нищие духом…
И что ответить? Вероятно, правду.
– Если бы мы встретились на танцплощадке лет тридцать назад, то это я сопел бы от радости. Здесь, в Гипносфере, у нас нет возраста, но есть память и есть опыт. Вы пока еще – очень симпатичный утенок, не успевший перебороть свой baby duck syndrome. Что это такое, пояснить?
Может, зря это я так, под дых? Но не сюсюкать же с собственным клоном?
– Импринтинг, Рич. Первый встреченный утенком объект навсегда будет самым лучшим, самым правильным. А я даже не утенок, я – кусочек простейшей «сонной» программы. И еще я ваше отражение, которое инстинктивно пытается во всем походить на оригинал. Ну что, маленький сеньор, толковая у вас выросла дочь?
А вот поцелуй совсем какой-то не родственный. Совсем не… Этак и до инцеста дойдет!.. Эй-эй!..
Стул! Хорошо, что по ноге не попало. Фу ты!
Где тут лимонад?
– Мне… Мне тоже налейте, Рич. Я, кажется, нарушила кучу правил. Извините! В следующий раз стану нарушать только по вашему приказу.
Звучит хорошо, однако вид у пастушки не слишком виноватый. Да какая, к чертям, пастушка! Взрослая девка со вторым размером и при мускулах, еще немного – и снасильничала бы прямо на столе.
Лимонад, конечно, охлаждает, зато теория сушит.
– Секс в таких файлах не предусмотрен, сеньорита. Слишком высокое эмоциональное напряжение. Обычно вышибает сразу. Тот, кто спит, просыпается, стало быть, исчезает из объятий, причем в самый неподходящий момент.
Да-а… Таким бы взглядом стекла резать. Вместо алмаза.
– Об этом я тоже знаю, Рич, потому и пью сейчас лимонад. Несправедливо… Гипносфера – очень странный мир. Иных я, правда, пока не видела, только читала. Но получается так, что здешние аборигены – те, что с картинок, – вроде големов. Функции, не больше. Только гости из Мира Неспящих – люди. Но я уже не утенок, Рич. Кое с кем удалось познакомиться, причем достаточно близко. Было интересно и очень приятно, но… Но я выбираю импринтинг, причем в здравом уме и твердой памяти. Не смущайтесь, я ведь только ваш сон, правда?
Выросла пастушка! Но если выросла…
– Давайте, я тоже выберу. Сегодня я посмотрел на гравюру от отчаяния. Когда загоняют в угол, начинаешь искать выход даже в комнате без дверей. Но сейчас обещаю бывать здесь в здравом уме и твердой памяти. Если, конечно, буду достаточно трезв. И достаточно жив.
Молчит. Думает. Обиделась?
Глаза…
– Рич! Простите дуру, набитую эстрогеном. Простите – и рассказывайте все, от начала до конца. Только переберемся в иное место. Нет-нет, не в ту глупую картинку, туда меня калачом не заманишь…
Ага, пульт с кнопками, не виден, но явно у нее в руке. Думает выдернуть меня отсюда? Не получится. Блокада!
– Я создала собственный связной файл. В нем ничего нет, пусто – как за этим окном. Но вы представьте то, что хотели бы увидеть. Просто закройте глаза – и постарайтесь вспомнить. А я пока возьму вас за руку.
Представить? Можно и представить. Собственный связной файл! Это она молодец… Представляем… Только не Эль-Джадира, увижу – не проснусь.
Что это под ногами? Трава?
Трава!

– Q-реальность – тоже сон. Но одновременно – и самая настоящая реальность, искусственный мир с заранее заданными параметрами, в котором можно прожить целую жизнь. Вся жизнь – всего за несколько минут по обычному счету. Великое открытие американского физика Джека Саргатти. Еще несколько лет назад ради создания такой реальности приходилось уродовать мозг – вживлять специальный чип. Обычно на такое решались только смертельно больные. Сейчас обходятся шлемом. Это совершенно безопасно, правда, стоит удовольствие почти как космический полет.
– Зачем это нужно, Рич? У человека есть его реальность, его настоящий мир. И есть сон – время, когда он может побыть наедине с самим собой – или с теми, кого трудно найти среди Неспящих. Выдуманная жизнь… Какой в ней смысл? По-моему, это не лучше ЛСД.
Трава… Сухая, желтая, остро пахнущая, июньская. Среди желтизны – алые пятнышки степных маков. То, что успел вспомнить… Небольшой пригорок, белесое жаркое небо.
Облака…
– Не лучше, зато системнее. Никакого безумия, обычная правильная жизнь. Но не это главное. В Q-реальности можно проводить любые эксперименты, это только сон, причем твой собственный, прямо не связанный с остальными ответвлениями Мультиверса. В обычном сне мы стараемся не преступать грани, чтобы себе же не навредить. Q-реальность – испытательный полигон за прочными стенами. Можно уничтожать целые страны, взрывать города, убивать друзей, насиловать детей. Никто не пострадает, разве что твоя бессмертная душа.
– Какая гадость, Рич! Кому это нужно? Маньякам? Здесь, в Гипносфере, даже скверные люди становятся лучше. Я уже встречалась с такими. Сон впитывает все плохое, как вата – гной из раны. И человек исцеляется. Я очень рада, что живу в этом мире. Зачем вам понадобился полигон, Рич?
За пригорком, вероятно, ничего нет. «Платформа» маленькая, на двоих-троих, не больше. Зато трава настоящая, колкая, можно сорвать стебелек, закусить зубами. А можно просто лечь – и глядеть в небо.
Хороший сон!..
– Я не создавал этот полигон. Q-реальность, откуда я прибыл – чужая. Меня в нее пригласили, я согласился. Зачем? Долго рассказывать. Хотел проверить некоторые теоретические выводы на практике. Вроде как взорвать несколько пробных зарядов и посмотреть, каким будет отзвук в моем настоящем мире. Если очень повезет, получить формулу воздействия на соседние ответвления Мультиверса. Меня не интересует сон, менять надо реальную жизнь и реальную историю. До недавнего времени человек был способен исправить Настоящее и скорректировать Грядущее. Моя наука, эвереттика, позволит сделать иным Прошлое – не в параллельном мире, не в искусственном сне, а здесь и сейчас. Это работа Бога, но люди созданы по Его Образу и Подобию. Исследования Ноосферы позволят Подобию стать Образом.
– Это безумие, Рич! Безумие – и смертная гордыня. Джеймса Гранта, первооткрывателя Гипносферы, прокляли за куда меньшее. Он всего лишь пытался сделать человека бессмертным, пусть и во сне. А вы замахнулись на Бога – и попали в беду. Страшно это говорить, но, боюсь, здесь никто не сможет вам помочь. Ни один из нас, граждан Гипносферы, не способен перейти границу мира Неспящих. Но вы, Рич, можете взять мою жизнь, если она зачем-то понадобится.
В следующий раз в придачу к траве надо будет вообразить еще и ручей. Или просто источник, скажем, под деревом. Но и так хорошо. В Эль-Джадире ни разу не видел такого спокойного неба. Сон и в самом деле – разговор человека с самим собой. То, что я только что услышал от симпатичной девушки, уткнувшейся носом в мое плечо – мои собственные слова. Не хотел, сомневался, но все-таки позволил себя искусить. Слишком велик соблазн.
Сколько осталось до пробуждения? Час? Больше? Жаль, что проснусь я не дома. Из своего сна – в чужой.
– Ваша жизнь, сеньорита – это плотный лист картона, покрытый заусеницами в технике «сухой иглы». Человек материален даже в Гипносфере, когда обрываются нити, душа может попасть только в Смерть. Хорошо, что вы напомнили! Куплю сейф, положу туда рисунки – и подарю местному музею. Чезаре Тросси был неплохим гравером, но слабым художником. Уверен, гравюры пролежат в хранилище как минимум век. Станете долгожительницей!.. А бессмертие? Его нет. Даже в Q-реальности, где меня заперли, предусмотрен лишь ад – и возвращение из ада. Наверное, это самое большое разочарование для тех, кто шагнул в Ноосферу, надеясь стать богом. Можно получить силу, но не Вечность.
– Да, я родилась от движения резца гравера, а не после акта семяизвержения. Но душу все равно вручает кто-то Иной. Можете делать с рисунком что угодно, ваше право. Только если решите сжечь, предупредите заранее. Я не драматизирую, Рич, но по логике вещей я вполне могу быть невольным шпионом вашего графа Тросси. Технически это не так сложно. Я не знала его имени, но пыталась найти какие-нибудь следы художника-гравера здесь, в Гипносфере. Пока безуспешно, скорее всего, он тут вообще не бывает. У Тросси есть его Q-реальность, что куда интереснее. Можно взрывать континенты и насиловать детей… Но я попытаюсь что-нибудь сделать. Ваш Тросси не всемогущ, эту «платформу» нельзя прослушать, я здесь – не микрофон и не записывающее устройство. Кстати, и секс тут вполне возможен. Я не домогаюсь, не думайте, просто хвастаюсь результатом. Вы, Рич, уже несколько раз намекали, насколько вы старше, но в Гипносфере нет возраста, а опыт набирается очень быстро. Тем более, я ваше подобие, ваш точный слепок, мечтающий быть поближе к оригиналу. Но такому, как вы, не нужна женщина, которую можно любить только во сне – как не нужна была глупая пастушка, по уши влюбленная в юного барина… Ничего не отвечайте, Рич, и так сказано слишком много. Я помню каждое ваше слово, я – ваш утенок, ваш baby duck, которому вы даже забыли дать имя.
Сухие желтые стебли, горячее июньское небо, красные пятнышки маков… «Вечор поздно из лесочка я коров домой гнала. Лишь спустилась к ручеечку возле нашего села, вижу: барин едет с поля, две собачки впереди, два лакея позади…» Я не нашел здесь Чезаре Тросси и едва ли отыщу вообще, пока он сам не возьмет меня за горло. А что нашел? Этот пригорок, покрытый сожженной солнцем травой? «…Поровнявшися со мною, он приветливо сказал: «Здравствуй, милая красотка, из какого ты села?» «Вашей милости, сударь, крестьянка», – отвечала ему я. Отвечала я ему, господину своему…»

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

– Здесь, пожалуйста, – велел он таксисту. Тот, кивнув, аккуратно подрулил к тротуару. Ричард Грай расплатился, открыл дверцу. Арабская сувенирная лавка, прямо над входом – три верблюда в ряд на фоне зубчатой крепостной стены. В витрине – пара пыльных кальянов.
Вышел, подождал, пока такси уедет, поглядел налево. Молочная лавка, большая белая вывеска, дверь полуоткрыта… Значит, направо.
Авто!
Еще ничего не успев сообразить, бывший штабс-капитан отступил к стене. Чуть правее, возле знакомого магазинчика стоял небольшой черный «Рено». Дверцы открыты, багажник тоже. Ричард Грай быстро взглянул на часы. Без четверти десять, магазину «Jeux amusants!» самое время открываться. Он потому и решил подъехать пораньше, чтобы без помех пообщаться с хозяином.
«Рено» – интересно, чей? Неужто Деметриос решил разориться? А еще плакался, что на контрабандный бензин никаких доходов не хватит.
Дверь!
Ричард Грай отступил назад, к самому входу в арабскую лавку. Но тот, кто выбежал из-под вывески с огромным восклицательным знаком, даже не пытался оглянуться. Подскочил к багажнику, не без труда засунул огромный черный чемодан. Хлопнул крышкой, потом еще раз…
Знакомое серое пальто, шляпа с короткими полями. Но даже и без нее все понятно – друг Деметриос с утра пораньше куда-то собрался. Не в Касабланку, туда грек ездит без всякого чемодана.
Ричард Грай прошел ближе, бросив взгляд сквозь открытую дверцу авто. На заднем сиденье – тоже чемодан, но поменьше, желтой кожи. Рядом сумка и несколько шахматных досок, перевязанных бечевкой.
Хлопнула дверь. Бывший штабс-капитан обернулся.
– Привет, Деметриос!
Грек стоял на пороге магазина. В руке – знакомый портфель, в другой – тяжелая связка ключей на стальном кольце. Шляпа съехала набок, пальто расстегнуто. Увидев гостя, замер, открыл рот…
– Далеко ли собрался?
Он ожидал всякого, но не того, что грек побежит. Прямо с чем был, с портфелем и ключами. Вначале вперед, к передней дверце авто, затем, резко повернув – по тротуару, в сторону лавки с верблюдами над входом.
– Ты куда? Деметриос!..
Пару секунд он промедлил, дав любителю настольных игр невольную фору. Грек, резво миновав арабскую лавку, на мгновение остановился, взглянул назад, обжег безумным взглядом – и припустил еще пуще.
– Да куда же ты? Стой!..
Пришлось бежать вслед. Без особого азарта, глядя под ноги, чтобы не споткнуться в самый неподходящий момент. Миновав молочный магазин, Ричард Грай представил, как все это смотрится со стороны. Два немолодых человека не слишком быстро бегут по пустой улице, первый петляет, словно пытаясь уйти от выстрела, второй ступает грузно, всей подошвой, останавливается каждые десять метров.
– Деметрио-о-ос!
Ответом был негромкий звон – грек выронил связку ключей. Остановился, хотел наклониться, но передумал – побежал дальше. Бывший штабс-капитан ключи подобрал, бросил в карман, прикинув, имеет ли смысл продолжать нелепую погоню. Достал папиросу, щелкнул зажигалкой – и неспешно пошел по тротуару дальше. Из Деметриоса бегун никакой, хорошо если еще на пару минут хватит. И чего это его наскипидарило?
Возле веселой вывески пиццерии Ричард Грай остановился, чтобы полюбоваться толстощекими физиономиями. «Sicilian Joy. Best Italian pizza in New York». Зайти, что ли? Не сейчас, конечно, попозже. В свое время &amp; жаловалась, что в Эль-Джадире не найдешь пиццы. Молодцы сицилийцы, подсуетились. Жаль, опоздали слегка!
От пиццерии улица расходилась надвое. Народу было по-прежнему немного, каждого хорошо заметно. А вот грек исчез вместе со своим портфелем. Ни семо не видно, ни овамо.
Ричард Грай, сделав глубокую затяжку, повернул направо. Не найдет, значит, черт с ним, с другом Деметриосом. Всего-то и хотел – новостями поделиться. Он решил дойти до конца квартала, а там действовать по обстановке. Если увидит такси, просто уедет обратно в отель. Сейф, пожалуй, покупать не станет, но нужную гравюру завернет в бумагу, уложит в конверт и отвезет прямиком в музей. Сейф и там найдется.
До конца квартала оставалось два дома, когда он мельком заметил справа что-то, напоминающее подворотню. Остановился, затоптал ботинком окурок. Даже не подворотня – узкий, двоим не развернутся, проход между домами. Прямо посреди лежал перевернутый мусорный ящик. Ричард Грай прижался к стене, протиснулся, шагнул в проход – и тут же услыхал быстрые удаляющиеся шаги.
– Стой!.. Деметриос!
На этот раз он бежал, не жалея сил, на полую выкладку. Грека увидел почти сразу – тот был без шляпы, но по-прежнему с портфелем. Двигался неровно, спотыкался, но сдаваться не хотел. Влево-вправо, влево-вправо, словно спасаясь от невидимых пуль.
Сначала упал портфель. Не выдержала ручка, повисла на одной скобе, затем выскользнула из ладони. Грек попытался остановиться, нога зацепилась за ногу…
Повезло – головой не ударился, просто сел на грязную землю. Всхлипнул, схватился за ушибленное колено.
Ричард Грай подошел поближе, покачал головой.
– Мы как-то странно с тобой встречаемся, Деметриос. Не находишь?
Грек не ответил. Попытался приподняться, застонал. Бывший штабс-капитан протянул руку:
– Цепляйся. Твои ключи я подобрал. И не жалко тебе здоровья?
Деметриос взглянул недоверчиво, но все-таки позволил себя поднять. Став на ноги, скривился от боли и поспешил прислониться к стене. Ричард Грай достал из кармана ключи на стальном кольце, вручил страдальцу.
– Могу здесь тебя и оставить. Отдохнешь – побежишь дальше. Только портфель не забудь.
Деметриос сглотнул, вытер губы ладонью.
– Меня хотят арестовать, Рич. Тебя, кстати, тоже. Час назад я позвонил знакомому в комиссариате, он видел приказ.
Бывший штабс-капитан понимающе кивнул:
– И ты решил, что я пришел по твою кудрявую голову. Думаешь, мне с этого скидка выйдет?
– Кто тебя знает, Рич? Разве можно кому-то сейчас верить? Особенно если хотят загрести не за криминал, а за политику. Меня – за политику, представляешь?
Ричард Грай удивленно хмыкнул:
– Честно говоря, не очень. И кто же ты такой, бедный Деметриос? Заговорщик или немецкий шпион?
Грек, не без труда отклеившись от стены, прохромал к портфелю, поднял, прижал к животу.
– Не издевайся, Рич! Меня обвиняют в том, что я выдавал патриотов – тех, кого депортировали и отдали немцам. Будто бы я и есть Ночной Меркурий из Касабланки. Это, конечно, ерунда, но они нашли какие-то немецкие документы. Кажется, я что-то продал или купил, уже не помню. А раз торговал с бошами…
– Значит, родину продал. И ты решил, что я тебя сдал?
– Не ты, – Деметриос зло оскалился. – Хозяин! Я говорил с ним, просил взять в помощники. Он ответил очень резко, велел… Велел знать свое место, так и сказал. Я человек чуткий, Рич, опасность различаю за милю. Утром позвонил знакомому в полицейской канцелярии, думал уехать к испанцам, здесь не очень далеко. А теперь понимаю, что не поможет.
Ричард Грай на миг задумался:
– Я искал тебя, Деметриос, чтобы рассказать о Хозяине. Ты же хотел, чтобы я сходил в разведку, помнишь? Чезаре Тросси действительно будет здесь в среду. Он – или кто-то с его документами. Но ни этому лже-графу, ни тем, кто его встретит на причале, будет не до тебя, уж ты поверь. Тобой просто решили заткнуть пустое место в камере, чтобы отчитаться перед де Голлем. Не возьмут тебя, найдут кого-нибудь еще, меня, например. Поэтому уезжай – и не возвращайся пару лет. Мир велик, где-нибудь обязательно найдутся те, кто любит настольные игры.
Грек, покачав кудрявой головой, попытался взять портфель под мышку, едва не выронил. Негромко выругался, с трудом шагнул по проходу.
Обернулся.
– Нет, Рич, обо мне не забудут. Если я не помощник, значит – лишний свидетель. А может, и ты тоже. Когда апаши идут на большое дело, они рубят хвосты, если надо, с кровью.
Прошел еще несколько шагов, остановился.
– Когда я говорил с Хозяином, то упомянул кьяроскуро. Знаешь, Рич, он меня не понял.

На полицейскую машину у входа он вначале не обратил внимания. Патруль из гостиничного холла убрали, и бывший штабс-капитан решил, что служивые предпочли перебраться в авто, дабы не распугивать постояльцев. Он оглянулся, надеясь увидеть такси. Гравюры лежали в портфеле, заботливо упакованные в два слоя плотной бумаги.
– Рич! Тебя подвезти?
Вначале он не поверил, затем очень удивился.
– Сегодня странный день, Даниэль. Одни от меня убегают, другие зачем-то сторожат у входа. Ты что, не мог зайти?
– А я, знаешь, совершенно не спешу.
Открылась дверца, и комиссар Прюдом предстал во всей своей служебной красе. Не хватало лишь золоченной сабли и каски с плюмажем.
– Да! К тому же у меня превосходное настроение. Как там у этого мерзавца Верлена? «Порядок любит он и слог высокопарный; делец и семьянин, весьма он трезв умом; крахмальный воротник сковал его ярмом…» Жаль, что я не в штиблетах. Так тебе куда?
Ричард Грай поглядел по сторонам. На арест не похоже, на случайную встречу – тоже не очень. Может, и вправду подвезет?
– В городской музей. Тот, что в цитадели.
– О-о! Какая прелесть! – маленькие усики встопорщились. – Рич, ты удивительный человек. Да! Решил взглянуть на эвакуированного Энгра, пока его не вернули в Париж?
Комиссар распахнул переднюю дверцу. Шофера не оказалось, заднее сиденье тоже пустовало.
– В музей, так в музей. С удовольствием подброшу. Садись!..
Настроение у Прюдома и вправду было отменное. Улыбка и радостный блеск в глазах ничего не значили – обычная маска, способная обмануть лишь недалекого простака. Но комиссар весь лучился энергией, ему не стоялось на месте, он был готов взлететь и даже воспарить, как шар, перекачанный водородом.
Бывший штабс-капитан сел на переднее сиденье, положил портфель на колени. Прюдом уже возился с зажиганием.
– А ты, Рич, когда-нибудь вообще бывал в нашем музее? По моим сведениям…
– Один раз, – поморщившись, перебил он. – В 1935-м. Вы что, и в музеях людей на карандаш берете?
Комиссар, хохотнув, нажал на газ. Авто прыгнуло с места и резво покатило по улице.
– Гнать не буду, – Прюдом вновь дернул усиками. – Ты, Рич, почему-то не ценишь мое водительское мастерство… Так зачем тебе в музей? Нет, если, конечно, это какая-то невероятная тайна…
– Хочу подарить им несколько гравюр.
Бывший штабс-капитан открыл портфель, поднял повыше.
– Можешь убедиться. Техника «сухой иглы», травление не применяется, зато используются шабер и гладилка. Здесь пара одинаковых, одну могу презентовать тебе.
– Ой, ну что ты! Полиция не может покушаться на достояние нации. «Сухая игла» – как звучит! Да! Но если тебе нужно что-то спрятать, Рич, наш архив в твоем полном распоряжении. Некоторые шкафы не трогали уже полвека – еще столько же не тронут.
Ричард Грай поглядел на приятеля с немалым уважением. Друг Даниэль умел удивлять. Если не приглядываться, то обычный фанфарон-взяточник, мелкий провинциальный карьерист с кругозором владельца молочной лавки. А вот поди ж ты!
– Не знаю, – неохотно проговорил он. – На этих штампованных картинках – жизнь и смерть одного хорошего человека. Девушки. Можешь считать, моей дочери.
Авто, взвизгнув тормозами, остановилось. Прюдом, оторвав руки от руля, резко выдохнул:
– Ты меня до разрыва сердца доведешь. Да! Да-да-да! В музее решил прятать?! Рич, теперь я окончательно понял, что ты никакой не шпион. Даже пояснять не стану, почему.
Задумался, быстрым движением поправил усы.
– У нас тоже хранить не стоит. Есть любители по сусекам шарить, мало ли? О, идея! Положим в сейф мэрии, где всякие раритеты хранятся. Прямо между королевскими грамотами. Да! Знать будем только мы с тобой, у меня есть дубликат ключей. Но если ты думаешь, что я стану тебя шантажировать – или захочу получить за голову ребенка очередную звездочку…
Бывший штабс-капитан закрыл портфель, щелкнул замком. Пожалуй, можно рискнуть. Если дело прямо не касается денег или карьеры, Прюдом не станет брать грех на душу. У него тоже есть дочь.
– Хорошо, Даниэль… Музей отменяется, можешь действовать по первоначальному плану. Куда ты собирался меня везти? Шпиона из меня не получится, но по свежим агентурным данным у тебя начинался большой сезон арестов. В качестве кого тебя интересую я?
Комиссар ответил не сразу. Сгинула улыбчивая маска, пальцы, словно живя своей собственной жизнью, пробежались по приборной доске. Наконец губы неохотно шевельнулись:
– Помнишь, ты мне рассказывал, что у русских коммунистов есть Che-Kha? Или было, не так важно. Мне очень понравились их методы, Рич. Да! Сейчас, к примеру, я бы с удовольствием кое-кого расстрелял. Да-да-да! Я даже знаю, кого именно. Увы…
Толкнул дверцу, мельком взглянул в зеркальце заднего вида.
– Выйдем. Чего-то курить захотелось.
Отошли на тротуар, но не слишком далеко. Прюдом поглядел в серое, затянутое низкими тучами небо, поднял воротник форменного плаща и без всякой охоты полез в карман. Достав папиросы, долго искал зажигалку. Ричард Грай, успевший уже сложить мундштук «Фортуны» привычной гармошкой, щелкнул своей IMCO.
– Спасибо, – комиссар прикурил, поморщился брезгливо. – Знаешь, Рич, до войны папиросы были лучше. Не находишь? Сейчас все переходят на американские, а это такая гадость! Да! Виргинский табак – просто издевательство, пусть его негры курят… Про аресты кто тебе стукнул?
Бывший штабс-капитан пожал плечами.
– Забыл. А какая разница?
– Разница есть…
Прюдом вновь поглядел в серое небо и внезапно улыбнулся.
– Как ты думаешь, чего я сюда перевелся? В эту африканскую глушь? Мог бы служить у себя на родине, в Лилле… Только там я бы выше лейтенанта не вырос. Здесь, как видишь, совсем другое дело.
– А я-то грешил на местных гурий! – хмыкнул Ричард Грай. Комиссар погрозил ему пальцем.
– Один франк, Рич, один франк! Я тебя все-таки подстерегу!.. Гурии – это, как говорят, янки, бонус. Я маленький человек, Рич, даже ростом не вышел, а маленький человек в маленьких чинах – нонсенс. Да! Но когда я перевелся, то быстро понял, что руководить целым городом – нечто иное, чем командовать районным комиссариатом в рабочем пригороде. Да! И знаешь, у кого я учился?
Ответа он не дождался, но ничуть не расстроился. Напротив, повеселел еще больше.
– У кого мне было учиться, как не у главного «каппо» Эль-Джадиры? Слово «каппо» тебе знакомо?
– Старший мафиози, – равнодушно бросил Ричард Грай, – если тоже по-итальянски.
– Именно. Мне очень понравилась твоя мафия, Рич. И знаешь, чем? Тем, что ты всегда оставался главным, что бы ни происходило. Да-да-да! Я попытался делать то же самое в полиции, и, знаешь, удавалось… Но не всегда. Ты вернулся, и все пошло кувырком. Сначала эти наглые русские, потом какой-то тип в штатском из Касабланки. А затем мне сообщают, что в Эль-Джадире собирается целое шпионское кубло, а я должен под козырек брать и ни во что не вмешиваться. Да! Но при этом отвечать все равно мне!.. О-о!.. Там, в Европе, целые города с земли сносят, а меня назначают крайним. Будто я лично бомбами швыряюсь!
Бывший штабс-капитан бросил недокуренную папиросу, наступил на окурок.
– Хочешь, посочувствую, Даниэль? Могу – от всей души.
– О! Узнаю, – комиссар весело улыбнулся. – Твой слегка натужный цинизм никуда не делся. Да-да-да! Нет, Рич, не надо, к счастью, все переменилось. Мы уже решили, что ты не шпион, но на всякий случай сообщаю. Переговоров с Тросси и его подельщиками не будет. Да! Черчилль и де Голль завтра выступят с совместным заявлением. Никакого мира с бошами, только безоговорочная капитуляция! А шпионов и провокаторов велено арестовать. Да и еще раз да! Причем кому – мне! Я получил особые полномочия, завтра прибудет подкрепление из Касабланки, и с божьей помощью начнем.
– А Европу пусть бомбят?
Полицейский недоуменно моргнул:
– А при чем здесь я? За войну отвечают генералы. Да-да! Мне уже успели кое-что шепнуть на ушко. Военные соглашались заключить перемирие с бошами, у них слишком большие потери. Гитлер, будь он проклят, и в самом деле применил что-то новенькое. Да! Но де Голль не захотел становиться вторым Петеном. И Черчиллю отступать некуда, это, что ни говори, его личная война. Говорят, следующей целью будет Париж. Печально, но, к счастью, мы с тобой в Африке. Да! У них там своя война – у нас своя.
Ричард Грай поглядел на друга-приятеля, хотел возразить, но в последний миг передумал. У каждого и в самом деле своя война. Кому – до смерти четыре шага, кому – мать родная.
– В среду берем Тросси, если он, конечно, воскреснет и приплывет на «Текоре». Да, я уже все знаю, не один ты, Рич, такой умный! Да-да-да!.. Сюда собирается также некто Лео Гершинин, испанский нацист. Его тоже берем. Да! Это – главные, а к ним – гарнир. Я составил списочек фамилий на пятьдесят для начала. Надо же почистить Эль-Джадиру от всякой швали!
Бывший штабс-капитан вспомнил Деметриоса и мысленно пожелал тому поскорее добраться до Испанского Марокко. Услышанное не слишком удивило. Весной 1943-го де Голль провел чистку полиции, затем занялся муниципальной властью, теперь же пришел черед «густого гребня». В освобожденной Франции аресты идут уже не первый месяц, наступила очередь и Северной Африки. Шпионская банда Чезаре Тросси и Лео Гершинина – не худший предлог.
А Европу пусть разносят в кровавые клочья!
Холод куда-то исчез, сменившись порывом знойного харматана. Ричард Грай расстегнул ворот рубашки.
Душно!
– Ничего не хочешь спросить? – как ни в чем не бывало поинтересовался Прюдом. – Нет? Тогда спрошу я. Да! В этом раскладе ты где предпочитаешь оказаться? В одной камере с Тросси – или где-нибудь еще?
– А у меня есть выбор?
Прюдом ослепительно улыбнулся:
– Есть! Да-да-да! И знаешь, почему? Потому что мы с тобой друзья, Рич. Настоящие друзья! Да! И я не могу позволить, чтобы мой друг попал за решетку. Я даже не смогу оформить несчастный случай или, к примеру, самоубийство.
Ричард Грай спокойно кивнул:
– Не сможешь. На мою могилу лягут листы известных тебе протоколов. Даже если назначишь беднягу Деметриоса Ночным Меркурием, восемнадцать безвинных душ все равно станут на пороге. Они ждут, друг Даниэль.
– Я буду очень стараться, Рич.
Улыбка исчезла. Полицейский поглядел прямо в глаза:
– Но и ты мне помоги. Понадобятся твои показания на главных фигурантов. Будет процесс – пойдешь свидетелем. Но этого мало. Да! Нужна жемчужина в заколке для галстука. И знаешь, какая?
Подождал ответа, шевельнул усиками:
– Ночной Меркурий. Отдай его мне, Рич! Да-да! Пусть это будет Деметриос или кто другой, живой, мертвый – все равно. Отдай! Докажи, что это именно он, найди улики. Меня ждут на пороге восемнадцать безвинных, а его – две сотни. Отдай!..
Бывший штабс-капитан взглянул сочувственно.
– Хочешь красное сердечко в розетку, друг Даниэль? А трехцветную ленту на венок вместе с оркестром, играющим «Марсельезу»? Ночной Меркурий погубил уже две сотни, что ему маленький провинциальный полицейский? Всего-навсего номер двести первый.
Наклонился, шепнул в самое ухо.
– И с чего ты взял, что эти двести – безвинные?

Крупный план
Касабланка
Октябрь 1941 года 

– А не пойти ли нам по бабам? – мечтательно улыбнулся Липка, сдвигая шляпу на затылок. – Мулаточки, берберочки, гурии… Если бы ты знал, Родион, как осточертели немки, ja. Коровы, ей богу, ни ума, ни фантазии. Одно мясо!..
Я покосился на герра майора. В штатском, да еще без монокля, Теодор фон Липпе-Липский и в самом деле напоминал немолодого бонвивана, вырвавшегося из семейной клетки. «Гурии» такого с лету склюют: дорогой плащ, туфли крокодиловой кожи, черненый серебряный перстень с черепом, маленький бриллиант в галстучной заколке. На какие, интересно, шиши? Сколько им там платят, в Вермахте?
Липка перехватил мой взгляд, ухмыльнулся.
– В следующий раз возьму документы арабского шейха. Приеду в бурнусе – и с караваном верблюдов. А гарем наберу там.
Он дернул подбородком в сторону сияющей вывески американского кафе, самого веселого места в славном городе Касабланке. Туда мы и собрались, но в последний момент Фёдор предложил не спешить и расположиться на лавочке в сквере, аккурат против входа. Я не стал спорить. Для ловли гурий место в самый раз, но серьезный разговор в кафе вести не стоит.
Я вынул из кармана флягу, открутил крышечку.
– Будешь?
– А ты сомневаешься?
Липка, молодецки отхлебнув, выдохнул, расплылся в улыбке.
– Mein Gott!  Неужели самогон? Я снова дома!..
Я хотел заступиться за лучшую граппу от Марсельца, но внезапно в моей руке словно сам собой появился большой твердый конверт. Я пододвинул портфель, щелкнул замком.
– Лучше за пазуху, – негромко бросил Фёдор, вновь прикладываясь к фляге. – Представляешь, три ночи не сплю, пистолет кладу на туалетный столик.
Я повиновался. Конверт все равно придется переложить, но пусть Липка успокоится.
– Теперь слушай внимательно, Родион. С Рёсслером я договорился…
– С Лавочником, – как можно мягче поправил я.
Липка скривился.
– С Лавочником… У Руди, между прочим, Железный крест! Ну, пусть… Русского шпиона будем топить, да. Он самый настоящий двурушник, к тому же болтун и двоеженец. Канал рубим напрочь и все передаем через тебя. Заодно и Лавочника проконтролируем, чтобы он лишнего в Москву не сообщил, ja. Хотя какая Москва! Гансы уже за Подольском, глядишь, через пару дней на Воробьевых горах будут. Только не говори, что Сталин все равно победит.
Я поглядел на переливающиеся неоновые огни, толпящуюся у входа публику, долгий ряд дорогих авто. Немцы взяли Подольск… Именно сейчас там умирают курсанты подольского пехотного и подольского артиллерийского, такие же юнкера, как и мы с Липкой когда-то. Мне не за что их любить, этих сталинских выкормышей, но они умирают. А у меня есть только конверт за пазухой.
– Сталин все равно победит.
– Пусть! – равнодушно бросил Фёдор. – В любом случае, Совдепия уже обескровлена. Мы свою войну выиграли, Родион! А в перспективе я согласен с Гарри Сергеем Труменом, да. Ты, кстати, заметил, как он трогательно скрывает свое русское происхождение? Трумен прав, помогать надо слабейшему, но победу Гитлера нельзя допустить в любом случае. Так?
Я молча кивнул. Теоретически все правильно – если бы не сталинские юнкера, умирающие сейчас под Подольском. Толпы, сдававшиеся в плен в июле, никаких эмоций не вызывали, таких и вправду должно резать или стричь.
Людей – жалко.
Ничего, конверты иногда тоже взрываются!
– Мсье?
Из темноты вынырнул неясный силуэт в сером плаще и шляпке. Очередная Лили Марлен вышла на охоту.
– Если мсье скучно…
Вопреки всем опасениям, вблизи она смотрелась очень даже прилично. Видать, из свеженьких. Акцента нет, значит, беженка из Франции. Голос не слишком уверенный, глаза прячет… Лет сколько? Хорошо, если восемнадцать.
Достав бумажник, я вынул банкноту покрупнее.
– Поужинайте, мадемуазель.
Липка, спохватившись, тоже полез в карман.
– Да, конечно. Возьмите!
Протянула руку. Замерла. Всхлипнула.
– Я не прошу милостыню, мсье! Я… Я шлюха.
– Не выдумывайте! – поморщился я. – Нужна работа – приезжайте в Эль-Джадиру, это недалеко. Найдете аптеку Ричарда Грая, она в самом центре. Много не обещаю, но на хлеб хватит.
Порывшись в бумажнике, достал визитную карточку:
– Вот, там адрес.
Ее пальцы на миг коснулись моей ладони. Негромко щелкнул замок сумочки.
– Спасибо…
– Не поможет, Родион, – вздохнул Липка, когда Лили Марлен растворилась во мраке. – Скоро твоя Офелия будет купаться в пруду… Но ты прав, надо пускать хлеб по водам, да. Сколько наших русских девушек сгинуло в проклятых Стамбулах и Парижах!..
Вынул из кармана портсигар, долго выбирал папиросу, наконец клацнул зажигалкой.
– Я на нее смотрел, и знаешь, кого видел? Нашего Лёву. Он тоже проститутка, только старая, битая и трепанная. Просыпается ближе к вечеру, охая и причитая, мажется косметикой, припудривает синяки. А потом меряет шагами асфальт и строит глазки клиентам. И мерзко, и жалко, да. Клиенты могут обидеть, даже побить, но надо терпеть и стараться. Потом она плачет на грязной простыне…
Я едва не подавился.
– Липка! Так и убить можно. Кто плачет? Лёва?! Когда мы в последний раз с ним напились, он гоготал, как целое стадо гусей. А потом долго объяснял, как надо работать с толпой злобных, обиженных судьбой дегенератов – это он про своих читателей, если ты не понял. Наш Царь Зверей считает себя чем-то вроде главврача в психбольнице…
– Вот только директором там – Адольф Гитлер, – перебил Липка, точным движением отправляя окурок в ближайшую урну. – Смешно, но нас с тобой могут пощадить и те, и эти. Шпионы – они без лиц, и без имен, кроты и землеройки, существа мерзкие видом, но весьма полезные. А Лев – пташка певчая, соловей-соловушка, у всех на виду. Таких и вешают, да. Недаром господин бывший прапорщик прописался в Испании, а не поехал в Рейх!
Я вспомнил Лёву, каким он был после Галлиполи – худым, несчастным, вечно голодным тюленем. Сейчас он, конечно, толстый и, судя по виду, вполне счастливый. Разве что диабет звоночки посылает.
– Повесят – жалко будет. Помнишь, он про наш полк написал? Про Богдановку, где почти все Алексеевцы остались?

Бессильная, в последний раз, 
пехота, встань! 
Пускай растопчет мертвых нас 
та пьянь и рвань. 
Кто жив еще, вставай сейчас, 
пока мы есть… 
А кто родится после нас — 
Бог весть. 

– Oh, ja , – вздохнул Липка. – Тогда наш Лев еще не пристрастился к сребреникам. Эти стихи, насколько я помню, даже хотели сделать полковой песней. Жаль, композитора не нашлось.

Но нам плевать, что нам лежать 
в грязи, в крови, 
лишь только ты, Россия-мать, 
лишь ты живи! 
Хоть мертвым нам, но дай ответ, 
не в ложь, не в лесть: 
жива ты нынче или нет? 
Бог весть… 

Полузабытые строки всколыхнули прохладный вечерний воздух, отозвались гулом дальней канонады, еле слышным треском пулеметных очередей, конским ржанием, предсмертным хрипом раненых. Мертвые сраму не имут! Вечная слава сталинским юнкерам, умирающим в эти минуты под Подольском. Вечная слава Алексеевскому полку, погибшему под Богдановкой в далеком 1920-м. Но что делать выжившим? Мы потому и зубоскалим над толстым старым Лёвой, потому что сами ничем не лучше. Ради чего прожил Липка? Не русский, не германец, ни Родины, ни будущего. Помогал нам, эмигрантам, теперь готов рискнуть жизнью ради Совдепии, которую ненавидит всем сердцем.
Мне проще – в чужой реальности я никому ничем не обязан. Если что и сдерживает, то разве что остатки совести и элементарная брезгливость. Даже во сне мы стараемся лишний раз не мараться. С тем же успехом я мог бы записаться в большевики, для моих исследований особой разницы нет. Но есть какой-то предел даже для «чистой» науки. «С волками площадей – отказываюсь выть». Пусть и во сне.
К сожалению, далеко не всегда удается следовать собственным принципам. Будь я дома, я бы наверняка ужаснулся. Но мало ли что может присниться перед рассветом?
Главное, работа почти завершена. Несколько десятков надежно зафиксированных «склеек» – подобного материала не было ни у одного из учеников Хью Эверетта. Скорее бы проснуться, снять шлем, послушать «July Morning», написать письмо Юрию Александровичу Лебедеву. То-то он удивится!..
– Может, все-таки сходим? – я кивнул на горящую неоном вывеску кафе. – Для своих там и казино есть, правда, никто еще больше ста долларов не выигрывал, кроме местного начальника полиции.
Липка еле заметно дернул губами. Улыбаться он так и не научился.
– О, да! Сходим, распугаем буржуйчиков. Продемонстрируем им русский чертогон, помноженный на тевтонскую ярость… Родион, сам я приезжать больше не смогу. Пакеты буду пересылать дипломатической почтой прямо в здешнюю нашу миссию. Это очень быстро, самолеты летают почти каждый день, да. Проблема в том, кто тебе их будет передавать.
Задумался, вновь достал портсигар, щелкнул ногтями по серебряной крышке. Достал папиросу, закурил.
– Есть один майор. Нацист, карьерист, сволочь и дурак. Это, как ты понимаешь, достоинства, да. Я ему прикажу от имени моего начальства, и он не посмеет отказать. Недостаток: патологический стукач. На всех подряд доносы пишет, его за это в Африку и отправили с глаз подальше, ja. Два пакета передаст, а потом напишет в Берлин, что у тебя еврейские черты лица. И у меня тоже.
Я на всякий случай провел ладонью по помянутому лицу, ткнул пальцем в кончик носа. И в самом деле!.. А если к Липке присмотреться?
– Говоришь, карьерист? А какая карьера может быть у немецкого офицера в Касабланке?
– Для фронтовика – никакая. Для разведчика тоже, ничего тут интересного нет. А вот для тыловой шкуры… Берлин требует от французов выдачи нескольких тысяч беженцев из европейских стран. В основном, евреи, но хватает и всяких левых, социалистов, анархистов, коммунистов, да. Кроме того, начальство настаивает на аресте всякой подозрительной публики из числа французских граждан. Опять-таки коммунисты, анархисты, сторонники де Голля. Но местная власть не слишком старается. Самых глупых и нерасторопных, понятно, взяли, но большинство раздобыло новые документы, попряталось, а сейчас и вовсе за море подалось. Есть тут один подозрительный тип по кличке Ночной Меркурий.
Теперь и я не удержался от улыбки. Имеется, как же. Оч-чень подозрительный! Пока, правда, удалось переправить не слишком много, но пути уже проложены. Надо прикупить еще пару катеров, договориться со здешними друзьями Марсельца…
– Майор рвет и мечет. Готов сам бегать голым по пляжу и ловить беглецов сачком для бабочек. Из Берлина ему уже намекнули, что в Дахау имеются свободные места для коммунистов и прочих врагов Рейха. Но если таковых не окажется, туда отправят нерадивых служак, у которых враг уходит из-под носа, да.
Он поглядел в мою сторону. Я отвернулся.
– Отдай ему коммунистов, Родион! Собери отдельную партию, пообещай переправить к нейтралам – и сообщи этому мерзавцу. Ты станешь ему даже не другом, а отцом родным, да. Не забывай, что мы с тобой помогаем тем, кто борется с Гитлером, но с большевиками мира не заключали. Кстати, несколько удачных арестов и мне здорово помогут… Но больше всего помогут Сталину, мы ведь для него стараемся. Думаешь, Усатый не расплатился бы парой сотен голов за тот конверт, что я тебе передал?
Липка, конечно, прав – мне и самому здешние «красные» поперек горла. Подполье расколото, деморализовано, а эти горлопаны лезут командовать. Отправить бы их всех под Подольск…
…Или в гестапо. Тот же результат с меньшими транспортными расходами.
Все правильно, только от этой правильности так и тянет застрелиться.
Федор, кажется, что-то понял. Схватил за плечо, тряхнул:
– Штабс-капитан, очнись! SchieЯbudenfigur!  Это враги, нелюди! Они уже погубили Россию, а теперь замахнулись на весь мир. Между прочим, в 1939-м Коминтерн поддержал Гитлера, французские большевики немцев с развернутыми знаменами встречали, ja. Если Сталин прикажет, они и марсиан герра Уэллса на руках носить станут! Хочешь, чтобы после войны Европа стала красной? А ты не забыл, сколько наших легло под Богдановкой? Ты за каждого отомстил, Родион?
– С оружием – это одно, – я дернул плечом, сбрасывая его руку. – Но выдавать врагов врагу – не шпионов, не солдат, не чекистов… Ты бы видел глаза тех, кто собирается на берегу, у катера! Они прошли ад, а теперь им показали краешек рая.
Липка, покачав головой, глубоко затянулся и внезапно бросил папиросу.
– Как хочешь, Родион. Приказать не имею права, ты старше меня по производству. Только вот с погибшими ребятами из нашего Алексеевского сам объясняться будешь. У меня, извини, слов подходящих не найдется, да.
Поглядел в черное ночное небо, вновь попытался улыбнуться.

У красных тысячи штыков, 
три сотни нас. 
Но мы пройдем меж их полков 
в последний раз. 
И кровь под шашкой горяча, 
и свята месть… 
А кто отплатит палачам — 
Бог весть. 

Дикторский текст

Гражданин Турецкой республики Гравицкий Родион Андреевич активно сотрудничает с советской военной разведкой с лета 1918 года. Будучи насильно мобилизован в белую армию, он по собственной инициативе вступил в контакт с Военно-революционным советом (ВРС) Южного фронта и регулярно информировал его руководство о положении дел в белом тылу. По предложению ВРС тов. Гравицкий не стал прекращать службу в деникинской армии, а в дальнейшем (1920 г.) отбыл в эмиграцию, где продолжил свое сотрудничество с компетентными военными органами СССР.
Кроме передачи информации, имеющей стратегическое значение, тов. Гравицкий, проявляя инициативу, способствовал срыву ряда вражеских провокаций, направленных против дипучреждений СССР и советских представителей. Особо ценной была помощь тов. Гравицкого в освещении деятельности так наз. «Лиги Обера» и белоэмигрантского центра в Кобурге (окружение «великого князя» Кирилла Владимировича).
С середины 1930-х годов тов. Гравицкий, пользуясь своими связями с видными нацистами русско-немецкого происхождения, сосредоточился на освещении антисоветских планов руководства фашистской Германии.
Особо ценной его работа стала с началом войны в Европе. В 1942 году за передачу СССР документации по препарату «Сrustosum» тов. Гравицкий был награжден орденом «Красное Знамя».
С лета 1941 г. тов. Гравицкий был подключен к работе разведывательного центра в одной из европейских стран. Благодаря его усилиям удалось предотвратить угрозу провала советской агентуры и обеспечить ее безопасную работу. В дальнейшем тов. Гравицким был организован канал связи, по которому с 1941 по 1944 гг. передавалась важнейшая информация военного и политического характера.
За все время сотрудничества тов. Гравицкий показал исключительно добросовестное отношение к своим обязанностям.
За отличную работу, личное мужество, храбрость и инициативу тов. Гравицкий достоин правительственной награды – ордена «Красное Знамя».
5 мая 1944 г. 

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

Аппетита не было, но он все-таки дожевал последний кусок мяса, положил вилку на скатерть и потянулся к рюмке. Коньяка оставалось всего ничего, на один глоток. Можно было взять хоть бутылку, но бывший штабс-капитан рассудил, что хватит. За последние дни и так выбрана месячная норма.
Ресторан при гостинице, открывшийся после ремонта аккурат вчера, пока не пользовался популярностью. Половина столиков пустовала, рояль завешен белым покрывалом, а пальма возле окна выглядела так, словно выросла в центре Сахары.
За рюмкой лежала сегодняшняя «Matin du Sud». Ричард Грай уже успел ее бегло просмотреть, но ничего интересного не обнаружил. О делах на фронте писали глухо, словно война шла где-нибудь на Марсе, а из местных новостей внимание привлекла лишь заметка о закрытии хорошо известного ему американского кафе в Касабланке. Полиция наконец-то накрыла тамошнее казино. Автор резонно интересовался, куда служивые смотрели все последние шесть лет, но явно не ждал ответа на столь очевидный вопрос. Кажется, времена и в самом деле менялись. Эпоха уходила…
Женщина подошла к столику, когда он допивал коньяк. Взглянула без улыбки, отодвинула стул. Ричард Грай встал, усмехнулся виновато:
– К сожалению, это не «Старая цитадель», Мод. Я не могу заказать для вас танго, здесь носят только бифштексы.
– Коньяк, как я понимаю, тоже, – она присела, окинув взглядом зал. – Очень похоже на наши вокзальные рестораны. Такая же тоска! Устала я, Рич… Закажите еще рюмку, только чего-нибудь приличного. Коньяк здесь тоже вокзальный.
Он подозвал официанта, просмотрел винную карту, ткнув ногтем в нужную строчку. Гостья тем временем достала пачку черных «Галуаз», пододвинула пепельницу:
– У вас, Рич, одна и та же зажигалка. Когда мы познакомились, я сразу обратила внимание. Такому, как вы, полагается что-нибудь дорогое и безвкусное, в золоте, а это обычный алюминий.
– У отца была такая, – бывший штабс-капитан дал гостье прикурить, откинулся на спинку стула. – Я тоже по-своему наблюдательный, Мод. Вы пришли одна, причем не в лучшем настроении. Какие выводы из этого можно сделать?
Женщина покачала головой:
– Не надо, Рич, дедукция – это не ваше. Я пришла одна, потому что при майоре Соннике нормального разговора не получится. Вы как-то с ним не совмещаетесь: или очень разные – или слишком похожи. Настроение плохое, потому что ездила в Касабланку, очень устала… А еще узнала, что моего сына забрали на фронт, не дали доучиться. Ему только семнадцать, десятый класс. И не вздумайте сочувствовать, вы-то всю войну в тылу просидели!
Он не стал спорить, благо официант уже ставил на стол рюмки с приличным «Мартелем». Мод взяла свою, сжала в руке.
– Кажется, сморозила глупость. Нет, мерзость. Не возражаете, если извинюсь завтра? Сейчас получится не слишком искренне.
– Ерунда! Надо же вам на ком-то душу отвести!.. Сталин далеко, зато я близко. Не волнуйтесь за сына, Мод. Сейчас январь, пока примерят шинель, пока стрелять научат, глядишь, и войне конец. Служить, правда, доведется долго, до весны 1950-го. Отцу Народов будет очень жаль расставаться с армией-победительницей. Такой у России уже никогда не будет. Ну, как говаривал незабвенный Штирлиц, прозит!
– Прозит! – женщина отхлебнула из рюмки, поморщилась. – «Штандартенфюрер Штирлиц, истинный ариец, с красивой фройлян в лесу гулял…» Сколько гадости от вас успела наслушаться, Рич! Неужели ваша шизофрения не может подсказать что-нибудь поприличнее? Однажды я все-таки решилась и описала в рапорте тот мир, который вы себе вообразили. Мой непосредственный начальник, он в партии с 1917 года, только плечами пожал и посоветовал передать бумагу в медчасть. Знаете, как он вас назвал? Классово неудовлетворенный беляк между климаксом и маразмом.
В ответ мужчина рассмеялся – искренне и весело. Допил коньяк, извлек из пачки папиросу.
– У нас таких полстраны, остальные уже в маразме. Знаете, Мод, я начинаю понимать этого психа Тросси. Не Гитлера он спасает. Итальянец хочет куда большего – остановить Время.
Щелкнул зажигалкой, сделал первую, самую сладкую затяжку.
– Большое видится на расстоянии, моя принципиальная Мод! Только через полвека потомки поймут, что сейчас, в 1945-м, наступил звездный миг Двадцатого века, невероятный, неповторимый его расцвет. Люди, что сейчас сражаются, побеждают и умирают – лучшее поколение за несколько последних столетий. Через много лет правнуки станут разглядывать ваши фотографии. Ваши лица – мужчины, женщины, дети… Вы даже не представляете, насколько вы все красивы и сильны! Вы создали оптимальную цивилизацию, фактически у людей уже есть все нужное, но нет лишнего. У вас замечательная музыка, вы пишете прекрасные книги, вы со вкусом одеты, даже если это обычная полевая форма. А так, как вы улыбаетесь, уже не сможет улыбаться никто. Человечество достигло оптимума, ему лучше уже не стать. Таким был мой дед, его друзья, его однополчане. Я их всех очень хорошо помню, Мод, но я застал другое время. Им было уже за сорок, потом за пятьдесят, а потом эти люди стали уходить. И с каждым некрологом в газете мир становился меньше и тусклее.
Женщина долго молчала. Наконец улыбнулась и, внезапно потянувшись вперед, коснулась губами его щеки.
– А за это – спасибо, Рич. Но почему бы вашей фантазии…
– Шизофрении, – равнодушно уточнил он.
– …Вашей фантазии не быть чуть более оптимистической? Я согласна, сейчас и в самом деле наступает звездный миг. Люди Земли впервые за всю историю сумели объединиться и спасти мир от гибели. Но ведь это только начало!
Мужчина помотал головой, резким движением затушил папиросу.
– Нет, Мод! Ваши дети отвергнут всё, что вам дорого. Про внуков лучше вообще не вспоминать… Сейчас у меня «там» – время правнуков. Они очень разные, но имеют нечто общее – очень маленький рост. Это пигмеи, Мод. Мелкие желания, мелкие страстишки. Даже ненависть у них, как у мышей. Человечество не может ничего – ни освоить Луну, ни элементарно поумнеть. А какой станет Россия, вам лучше вообще не знать. Но ведь в той России живут ваши потомки, Мод, в том числе ваши лично! Один из них просиживает штаны в офисе, изучая порно на экране хозяйского компьютера, другой бегает с обрезком трубы и лупит граждан кавказской национальности, а третий пишет статью о том, что во всех бедах России виноваты жиды, пиндосы и хохлы. Не спорьте, Мод, моя шизофрения имела счастье все это наблюдать. Кстати, я не живу в России и стараюсь бывать там как можно реже… Еще коньяка?
Женщина покосилась на пустую рюмку, поморщилась.
– Я напьюсь, вы меня затащите в номер, потом я буду долго мыться под душем, но все равно весь день чувствовать ваш запах. Я пришла за другим, Рич. Но сначала объясните, как Тросси думает спасти человечество. Это будет ближе к теме.
Ричард Грай, кивнув терпеливо поджидавшему официанту, указал на винную карту. Тот, дрогнув силуэтом, медленно растаял в папиросном дыму.
– Коньяк пусть все-таки принесут. Я действительно не мастер дедукции, но со своим майором вы пить не станете, а по-черному еще не научились. Поэтому и пришли сюда, а все прочее – лишь самооправдания… «Non delenda est Carthago» – вот вам ответ. Сципион Назика повторял это после каждой речи. Карфаген не должен быть разрушен! Пока вражеский город цел, есть чем обуздывать бесшабашную молодежь и честолюбивых политиков. Уйдет страх, придет вседозволенность, а это верный путь к гибели. Римляне послушали не Назику, а Катона, и Республика начала умирать… Тросси считает, что Рейх – это Карфаген. Его гибель станет первым шагом к упадку, к цивилизации злобных, завистливых и трусливых пигмеев. Потому и пытается сохранить острастку для будущих поколений. Ваши дети и внуки не станут бороться за право носить джинсы и курить «траву», они будут маршировать и бегать с учебными винтовками. Нет, Мод, я в это не верю. Время уже не остановить, можно лишь уничтожить мир, но я не думаю, что итальянец настолько сумасшедший. Потому он и приплывет на «Текоре». Тросси хочет договориться, а не устраивать Армагеддон.
Не стол неслышно опустились две наполненные рюмки. Бывший штабс-капитан, кивнув официанту, взял одну, поднял повыше.
– Мне он тоже очень нужен, потому-то я и не уезжаю из Эль-Джадиры, хотя жить здесь – жить на кладбище. Пейте, Мод! Мир не станет лучше от рюмки коньяка, но станет чуть добрее.
Женщина взяла рюмку, подержала, отставила в сторону.
– Не сейчас, Рич, сначала выслушайте. То, что сказал майор Сонник, остается в силе. Вам поручено важное задание, от выполнения которого зависит, кем вы станете на весь остаток жизни – нацистским агентом и военным преступником или героем Сопротивления и русским патриотом. Звучит цинично, но иной язык вам не понятен. Переговоров с Тросси не будет. Французы хотят его арестовать, но у меня другой приказ. Чезаре Тросси должен быть доставлен в СССР живым и невредимым. Рано утром в среду неподалеку от города сядет самолет с американскими опознавательным знаками. Вы должны доставить Тросси на борт. Делайте, что хотите, но в ночь на четверг самолет должен взять курс на Москву. Вместе с нацистским преступником Тросси домой улетит советский гражданин Родион Гравицкий. Если же нет, в Эль-Джадире останется враг народа и фашистский шпион Ричард Грай. Ненадолго – де Голль уже дал добро на вашу депортацию, если мы предоставим убедительные доказательства. Будьте уверены, майор Сонник свое дело знает. Вот так, Рич! Я все сказала, остальное зависит от вас. А теперь можем выпить.
Пустые рюмки опустились на стол одновременно. Бывший штабс-капитан взглянул женщине в глаза:

В ранний час пусто в кабачке, 
Ржавый крюк в дощатом потолке, 
Вижу труп на шелковом шнурке. 
Разве в том была моя вина, 
Что цвела пьянящая весна, 
Что с другим стояла у окна?.. 

Мод еле заметно улыбнулась. Ярко-накрашенные губы дрогнули:

Потом, когда судьи меня спросили 
«Его вы когда-нибудь все же любили?» 
Ответила я, вспоминая: 
«Не помню, не помню, не знаю!» 

Крупный план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 
Сон

Забор как новый, таким я его только в детстве видел. Гипсовые вазы на тумбах, железные решетки, калитка с засовом… Потом всё сломали, по кирпичику разнесли, недавно, правда, поставили новый, никакой, из скучного белого кирпича.
А этот цел! Он даже не серый – ярко-белый, как и дом, пятиэтажка-«сталинка». Улица в брусчатке, на тротуаре вместо асфальта – ровные красивые плиты. Молодые клены, высокий старый тополь вдали, небо голубое, яркое, майское. Еще бы запах сирени, но в обычном сне обоняние тоже дремлет. Это лишь на картинке, в «сонном» файле можно заказать любое благорастворение. Вот только зачем?
До конца улицы два квартала, дойду – сверну налево, к старому кладбищу. Днем там совершенно не страшно, а ночь еще очень нескоро. Во сне свой график, темнота – это страх, боль, отчаяние, невозможность принять случившееся. Но сейчас, к счастью, день. Весенний город, улица моего детства, точно такая, как была когда-то. Знакомые плиты под ногами, еще не разбитые, не превращенные в щебень..
Я дома. Вернулся!
Потому и вижу свой город – именно таким, каким всегда мечтал увидеть. Не изгаженный, не искореженный. Настоящий!
Перекресток пуст, но мы на всякий случай поглядим. Сначала налево, потом направо…
– Гравицкий! Родион Андреевич!..
И ты, тень, тоже погляди. Раз увязалась, соблюдай правила дорожного движения.
Никого нет? Пошли!
– Родион Андреевич! Вы меня слышите? Нам очень надо поговорить.
Я-то слышу, она меня – нет. Во сне человек открыт: бери и читай. А тени зачем-то слова нужны. Придется голос повысить, хотя сие не слишком рекомендуется. Закричишь – проснешься, а я не хочу просыпаться.
Вернулся! Я дома, дома!..
– Я не Гравицкий. Фамилию взял для Q-реальности, куда сдуру провалился. Только сейчас понимаю, как рисковал. Пригласили добрые люди, понимаешь! Прислали номер, девять цифр по методике Белимова. А я как раз купил себе новый шлем, удобная вещь – и зрение сохраняет…
Перекресток позади, слева зеленый забор, за ним дом, где живет одноклассница, у нее есть черная дворняга и большой рыжий кот. А слева, вдоль дороги, все те же клены, их посадили совсем недавно, в октябре 1964-го. Я бы не запомнил, но как раз в эти дни взлетел корабль «Восход». Комаров, Феоктистов и Егоров… Полеты я все помню, начиная с гагаринского. День, число, экипаж.
Тень, ты еще здесь?
– Проблема в том, что девять цифр по Белимову откроют дорогу, но очень ненадолго. Один виток, как у Гагарина. Если субъективно, то пробуду в мире, куда меня пригласили, часа два, не больше. А это, извините, не интересно, ничего не успеешь.
– А что вы хотели успеть, Родион Андреевич?
Тень, тень, все-то тебе надо знать! А вот не скажу. Сначала обработаю результаты, потому напишу статью, перешлю Лебедеву…
Ну, чего пристала?
Фу, ты! Потемнело даже. Так не должно быть, я же вернулся, я дома.
– Не так важно, что. Другое важно. Зацепиться за чужую реальность очень трудно. Я уколол наркотик, DP-stop , если вам это что-то говорит.
– Вы… Вы с ума сошли, Гравицкий! Это же верная смерть!..
Темно… Как быстро стемнело! Вместо улицы – серый, холодный туман. А тень все еще здесь – загустела, набрала тяжелой плоти.
– Нет, не смерть, DP-stop легко нейтрализовать. Обычный укол, шприц лежит у меня под рукой, на столе. Но я рассчитывал на другое. Полвека в Q-реальности – это всего несколько минут в моем мире. Я проживу полвека и благополучно скончаюсь, скажем, получив четыре пули под сердце где-нибудь на плато Веркор. И проснусь. Экстремально, но вполне осуществимо. Но кто же его знал, что в той реальности невозможно умереть?
Тень колышется, растет, нависает. Голос же, напротив, становится глуше, словно идет от самой земли.
– Почему же вы со мной не поговорили, Родион Андреевич? Я оставил для вас «связные» файлы, вы их купили, но ни разу даже не попытались заглянуть. Тогда я стал записывать предупреждения в обычные «сонные» картинки. Неужели до вас не дошло? В моей Q-реальности действительно нельзя умереть, по крайней мере, таким, как вы и я. Для того она и создана, это первый приют для Бессмертных. Жить вечно нельзя даже во сне, но можно уходить и возвращаться. Я рассчитывал только на себя, но выяснилось, что мой рукотворный ад притягивает многих. Кого именно, пока сказать не могу, но это как минимум несколько сот человек в год. Кое-кто даже в силах вернуться, для них я и придумал корабль под названием «Текора». Вы из другого ответвления Мультиверса, вас наверняка затянет этот водоворот.
Ничего не видно. Тьма! Голос исчез, слова сами собой рождаются в мозгу, чужие мысли острыми иголками впиваются в виски, боль тянется к сердцу, к незажившим ранам, к заледенелым пальцам.
– Это продлится долго, вы, Родион Андреевич, не успеете проснуться. Но разве рядом никого нет? При опытах с «черным» DP обязательно присутствует напарник, его, кажется, называют секундантом.
Тень совершенно права. Это я не прав.
– Рядом никого нет. Никто из моих знакомых не согласился, а жена сразу бы вызвала «скорую». Препараты DP строжайше запрещены, приравнены к тяжелым наркотикам. Мне бы их тоже век не видеть, я чистый теоретик. Но вот искусился! Кому Бессмертие, кому Всевластие, каждому – своя химера. Хорошо, что я вернулся!..
На миг посветлело, и я смог увидеть знакомую улицу. Но боль ударила вновь, разнося по крови короткие злые слова:
– Родион Андреевич! Не время спорить. Всевластие невозможно, сверхсила уничтожит мир и погибнет сама. Бессмертие, увы, тоже невозможно. Человек – не только душа, но и тело, нам никуда не уйти от самих себя. Мы материальны, а материя бренна. Я не искал бессмертия, просто пытался продлить свое существование, пусть и во сне. Но Q-реальность – не простой сон, она слишком похожа на жизнь. А моя жизнь, увы, завершается. Я ушел в Q-реальность на самой грани, не знаю, жив ли я еще «там», у себя дома. К счастью, смерть нагонит нескоро, если считать по здешнему времени. Еще полвека, может быть, целый век. Но уходить придется в Никуда. Понимаете, что это значит для вас?
Тьма ударила в глаза. Город исчез, небо сомкнулось с землей.
Я не вернулся. Мир, где я стал пленником, умрет вместе с его создателем – и вместе со мной. Но у меня не будет полувека, DP-stop остановит сердце значительно раньше.
Я оттолкнул рукой темноту, заставив себя вновь увидеть недоступный мир. Улица, дома, ровный ряд молодых кленов – еле различимый неясный контур, белесые тени среди черной мглы.
– Прорвемся!
Губы шевельнулись беззвучно, но тень, услышав, подступила к самым глазам.
– Вы правы, Родион Андреевич, нельзя отчаиваться! Ноосфера, которой мы оба отдали жизнь, бесконечна, в ней много дорог. Может быть, и прорвемся. Но вы не должны мне мешать. Ваш эксперимент завершен, мой пока не дал результата. Помогайте мне, и я стану помогать вам. Честно скажу: шансов пугающе мало, но кто знает? Принципы, идеалы, красивые слова – ничто. Жизнь – всё. Если вы это поймете, мы договоримся.
Боль отступила, исчезла, возвращая привычную, постылую реальность. Номер в отеле, светлые обои на стене, неяркий электрический огонь.
Зеркало.
Смотреть не хотелось, но я все-таки пересилил себя, подошел ближе.
На меня смотрел Он.
– «Черный человек! Ты прескверный гость…»

Часть шестая

Крупный план
Южнее Парижа
Июль 1936 года 

– Все готово, господин Зеро.
Я поглядел на кончик папиросы. Докурить – или бросить? Пожалуй, еще пара затяжек – и можно начинать. Как там говаривал мистер Кин? «Ну, старая кляча, пойдем ломать своего Шекспира!»
Значит, будем ломать.
Обычный театр начинается с вешалки. Наш таковой не имел, зато присутствовали три черных авто достаточно зловещего вида, заброшенная ферма, лес, подступавший к самой ограде, и небольшой круглый пруд. Антураж самый подходящий: тихий вечер, умирающий закат, еле слышные крики птиц над темными кронами. Сценой же, равно как зрительный залом, должен стать большой сарай под черепичной крышей, то ли конюшня, то ли мастерская. Ворота распахнуты настежь.
Пора!
– Пятый, возьмите мешок. И постарайтесь, чтоб гремело посильнее.
– Слушаюсь!
Затоптав окурок, я махнул рукой тем, кто ждал возле авто, и шагнул к воротам. Маска на лице изрядно раздражала, мешая войти в образ. Хорошо, что роль учить не надо, театр у нас импровизационный, почти что Комедия дель Арте. Если так, то кем предстоит быть мне? Арлекином или Капитаном?
На пороге меня встретила темнота. Огонь в большом, обложенном камнем очаге почти не давал света, языки пламени жались к малиновым углям, путь преграждали густые черные тени. Сцена хоть куда, никакой декоратор не нужен.
…Очаг горел слева в глубине. Актеры – шестеро крепких мужчин в темных костюмах и масках – разместились по всей сцене, обступив полукругом единственного зрителя. Кресла у нас не нашлось, зато имелась прочная балка, веревка и моток черной изоленты. Зверствовать не стали, ноги гостя касались земли, пусть и не на полную ступню. Руки, подтянутые к балке, конечно, не создавали дополнительных удобств, равно как и заклеенный в несколько слоев рот, и я мысленно посочувствовал театралу. Ничего, дышать можно и носом.
Я подошел ближе, подождал, пока Пятый с грохотом опустит мешок на землю, и только потом взглянул на гостя. Неровный свет его явно старил. Если верить анкете, нашему зрителю и сорока нет, сейчас же он выглядел на пятьдесят с немалым «гаком». Резкие морщины, большой «утиный» нос, оттопыренные уши, глубокие залысины. Глаза серые, круглые, словно у совы.
Взгляд… В иное время меня бы уже передернуло. К счастью, я был в образе, поэтому его ненависть и страх скользнули, не оставив следа.
Кажется, можно начинать.
– Инструменты в огонь, господа. Не забудьте перчатки, положите их где-нибудь поблизости.
Сзади вновь послышался металлический лязг. Лицо гостя дрогнуло, взгляд метнулся в сторону очага.
– Клещи, – пояснил я. – А еще щипцы, плоскогубцы, бурав. Ничего, скоро поближе увидите.
Отошел на шаг, поднял руку.
– Прошу тишины, господа. Третий – к двери, остальные станьте у стены. Первый, освободите ему рот.
Изолента отодралась с кровью. Гость, застонав, дернулся, облизал разбитые губы, затем жадно глотнул теплый воздух. Я сочувственно кивнул:
– Ничего, до смерти потерпите. Хуже, если бы проволокой зашили.
Он оскалился, захрипел, шевельнув разбитыми губами. Я улыбнулся и снял маску.
– Добрый вечер, товарищ Дуглас. Или лучше просто Сергей Михайлович? За маскарад извините, но вы же профессионал, должны понимать. Апаши масками не пользуются, Париж – слава богу, еще не Чикаго. Поэтому нас никто не принял всерьез, наверняка решили, что это розыгрыш или даже карнавал… Позвольте представиться – Зеро. Тут мы все под номерами, как видите. Но по секрету могу сообщить, что фамилия моя Гравицкий, зовут Родион Андреевич…
– Не надо. Я видел ваше фото.
Это были первые его слова. Я ждал, что за ними последует просьба – дать воды или даже ослабить веревки, но товарищ Дуглас оказался крепок. Впрочем, иным сотрудник Иностранного отдела НКВД не мог быть по определению. В Москве знали, кого присылать по наши души.
– В посольстве известно, куда я поехал, – резко выдохнул он. – Здесь Франция, Гравицкий, я ее законный гость. Будьте уверены, скоро вашей головой сыграют в кегли.
Я взглянул прямо в совиные глаза:
– Но сперва вашей – в футбол… Сергей Михайлович, пугать друг друга – пустое дело. Мы оба на службе, вас прислал Иностранный отдел, меня командировала Лига Обера. Вы вербуете шпионов и провокаторов, мы их ловим. В Париже вы должны провести инспекцию агентуры, внедренной в русские эмигрантские организации, в том числе в РОВС. Это вызвало законный интерес моего начальства. Что вас в этой ситуации возмущает? То, что мы похитили чекистского резидента?
По разбитым окровавленным губам скользнула улыбка:
– Нет, Гравицкий. Возмущает сам факт вашего существовании, но это ненадолго, поверьте. Ничего я вам не скажу, можете хоть на куски резать. Я знаю вашу биографию, вы – мою. Как в преферансе, когда кладут карты на стол.
– Знаю, – согласился я. – Мы оба в разведке с 1918-го. Я работал при генерале Алексееве, вы – в Военном контроле… Сергей Михайлович! А не устроить ли нам ночь воспоминаний? Я вам одну историю, вы мне – другую. Qui pro quo.
Он фыркнул и попытался отвернуться. Не вышло, помешали вздернутые вверх руки.
– Не хотите? Но это же лучше, чем знакомиться с пытошным инструментом! Давайте все-таки попробуем. Первая история моя, так сказать, авансом… Господа, посадите гостя на табурет и дайте воды. Дернется – прострелите колено.
Я подошел к очагу и невольно покачал головой. От раскаленного железа несло жаром. Такое доводилось видеть только в музее, в отделе, где демонстрировались ужасы инквизиции. Оставалось надеяться, что все это так и останется реквизитом.
– Готово? – бросил я, не оглядываясь. – Тогда приступим.
«To be, or not to be, that is the question; whether ‘tis nobler in the mind to suffer…»  Монолог.
Гостя разместили с некоторым комфортом. Даже руки позволили опустить, правда, взамен обмотав веревкой ноги. Волчина еще тот, лишняя предосторожность не помешает.
– Итак, – вздохнул я, пробуя голос. – Начинаем нашу историю. Она будет про маленького еврейского мальчика, который рос, рос – и вырос шпионом. Нет-нет, Сергей Михайлович, это не про вас. Вы тоже когда-то были маленьким еврейским мальчиком, но родились неподалеку от Гродно в достаточно зажиточной семье. Батюшка был бухгалтером, насколько я помню? А этот мальчик родился в Стамбуле лет за тридцать до того, как появились на свет вы. Откуда взялся, кто родители – бог весть. Позже мальчик выдумает себе пышную родословную, но точно известно лишь, что воспитывала его семья эмигрантов-черкесов. Сейчас бы их назвали кабардинцами. Приемные родители дали мальчику имя Кази-бек.
Зритель слушал равнодушно, тонкие губы кривились, глаза смотрели прямо в пол. Ничего, сейчас подбавим экспрессии!
– А потом случилось так, что мальчик оказался в Тифлисе. Там его усыновила семья Эттингеров, и Кази-бек стал Герш-Беркой. А потом все вместе, представьте себе, перешли в православие, и наш герой обернулся Григорием. Но когда он подрос и начал сочинять рассказы, то взял себе мусульманский псевдоним – Kази-бек Ахметуков. Тогда же Григорий Эттингер придумал сказку, что отец его был турецким генералом, а предок – индийским магараджой.
Дуглас поднял голову, взглянул удивленно.
– Магараджа Махмут-хан из области Бенерес, соратник халифа Омара? Гравицкий, мне известна ваша сказка. Я даже читал письмо, где была изложена вся эта генеалогия.
– Браво! – воскликнул я. – Как приятно иметь дело с профессионалом! Поэтому опустим долгую и очень интересную жизнь основоположника кабардинской литературы Kази-бека Ахметукова и перейдем сразу к полковнику Мохаммеду Беку Хаджет Лаше. Именно под таким именем этот человек значился в списках русской разведки. Хаджет Лаше – Хромой Праведник. Полковник взял себе этот псевдоним после того, как был ранен в ногу во время операции в Турецкой Армении. Пропустим очень многое и перепрыгнем сразу в год 1918-й. Мы с вами тогда был новичками в разведке, а вот Хаджет Лаше считался одним из самых заслуженных ветеранов. Именно ему руководство ВЧК поручило очень важное задание в Швеции…
Гость устало повел плечами:
– Гравицкий, эту сплетню я слышал уже много раз. Хаджет Лаше не был агентом ВЧК. Он просто маньяк и убийца…
– Не просто! Он был художником, великим мастером боли и страданий. Каждую жертву полковник пытал несколько дней, жег раскаленными клещами, пилил череп, поджаривал на огне пальцы. И люди были всё еще живы! Когда дело открылось, добрые шведы пришли в ужас. А потом выяснилось, что полковник Хаджет Лаше убивал несчастных из идейных соображений, он в такой форме, видите ли, боролся с большевизмом. Неудивительно, что русских эмигрантов, ваших искренних врагов, начали пачками вышвыривать из Швеции. Блестящая операция, товарищ Дуглас!
Он хотел что-то сказать, но я поднял руку.
– Не спешите! Сейчас будет самое интересное. Извергу, садисту и убийце Хаджет Лаше дали десять лет тюрьмы. Не так много, если подумать. Более того, чекистское начальство обещало ему устроить побег или обменять на какого-нибудь шведского шпиона. Увы, ветерана обманули. Время шло, он сидел в тюрьме… Помните сказку про джинна в кувшине? К тому же случилось беда: сошел с ума и скончался его старший сын. Полковник винил в смерти первенца не только себя, но и тех, кто его предал. С каждым годом ненависть к ведомству Дзержинского росла и крепла, долгими ночами Хаджет Лаше придумывал все новые и новые пытки для своих прежних хозяев. Во сне он видел огонь, раскаленное железо, красные угли…
Я подошел к очагу, провел ладонью над сухим жаром.
– Вот, где-то так… А теперь, Сергей Михайлович, сюрприз. В тех бумагах, что вы читали, сказано, что Григорий Эттингер, он же Мохаммед Бек Хаджет Лаше, скончался в шведской тюрьме Лангхольмен 29 сентября 1929 года. Но это не так. Лига Обера, которую я здесь представляю, побеспокоилась о старике. У нас много друзей в Швеции, например, кое-кто из семьи младших Бернадоттов. Вы же это знаете, правда?
Я обернулся и поглядел на гостя. Товарищ Дуглас держался отменно, однако его спокойствие казалось теперь каким-то стеклянным. Остались лишь ударить в нужное место. Не кувалдой – маленьким молоточком.
– Мы выкупили полковника. Чей-то труп отпели и похоронили, но Хаджет Лаше к семье, увы, так и не вернулся. Мы опоздали – он сошел с ума от ненависти и горя. Родственники поместили беднягу в одну из парижских клиник. Старик почти ничего не соображает, зато хорошо помнит, кто виноват в его бедах. И по-прежнему в его снах огонь, железо и угли…
«To be, or not to be…» Аплодисментов я не ждал, поэтому сразу обернулся, махнув рукой молчаливым слушателям в масках.
– Приведите. Только, ради бога, осторожней. И побеспокойтесь о нашем пациенте.
Процедура возвращения товарища Дугласа в вертикальное положение не обещала быть интересной, и я предпочел отвернуться. На улице уже стемнело, в открытую дверь смотрела ночь. Но вот тьма колыхнулась. На порог ступили новые гости, сразу трое. Два крепких парня в масках поддерживали под локти еще одного – невысокого, абсолютно седого старичка в нелепом больничном халате. Давно не стриженные волосы свисали с плеч, грудь укрывала длинная неопрятная борода. На белом, словно рыбье брюхо, лице жили одни глаза. Взгляд товарища Дугласа прошибал насквозь, этот – жег каленым железом.
– Проходите, господин полковник, – улыбнулся я. – Стол накрыт!
Старичок дернулся, мотнул головой:
– Ананасана! Ананасана!.. Огня! 
Последнее слово прозвучало странно – с ударением на первом слоге. Владелец больничного халата вырвался из державших его рук, прихрамывая, подбежал к очагу, подпрыгнул и внезапно захихикал.
– Огня! Огня! Ийим! Ананасана!
Чекист уже висел, едва касаясь босыми ногами пола. Парни в масках отступили подальше, не желая мешать, я же, напротив, подошел ближе. Грех пропускать такое.
– Ананасана! Бана! Эвет! Бана-бана!.. Басан!..
Старичок, весело, совершенно по-детски смеясь, подхватил с пола асбестовые рукавицы. Миг – и в его руке оказался длинный стальной прут, острый конец которого горел красным огнем.
– Ананасана! Басан! Ийим! Басан!..
Осмотр инструментов поднял гостю настроение. Он подпрыгивал, жмурился, дергал себя за бороду. Вслед за прутом из очага были извлечены клещи, затем бурав.
– Огня!..
Я подошел к безмолвно наблюдавшему за всем этим Дугласу, поглядел снизу вверх.
– Первое правило разведки, Сергей Михайлович. Никогда и ни при каких обстоятельствах не предавай агента. Никогда! Вам, большевикам, как известно, закон не писан. Так получите по полной – и распишитесь!
Наблюдать за его лицом было просто приятно.
– Ананасана! Эвет! Ананасана!..
Что-то мягко толкнуло в бок. Старичок был уже рядом, подергиваясь и постанывая от нетерпения. Я отступил назад. Вновь послышалось довольное хихиканье. Седобородый подошел ближе к связанному пленнику, протянул худую руку с длинными желтыми ногтями.
– Вэ-че-ка! Ийим! Вэ-че-ка!.. Фена!..
Хихиканье сменилось громким хохотом. Подвешенное тело дернулось. Указательный палец вонзился в расстегнутый ворот, скользнул по груди, по животу. Старичок взвизгнул. В его руке словно сам собой появился длинный медицинский скальпель. Тонкое острие взлетело вверх…
– Боже мой! – донеслось откуда-то из угла. Я мысленно посочувствовал господам актерам, но решил не вмешиваться. Кульминация еще впереди…
Между тем, в дверях появился еще один гость, на этот раз без маски. Не артист, скорее, доктор, причем не из замученных жизнью земских врачей, а из городских, с собственной практикой. Дорогой белый костюм, шляпа с широкими полями, тяжелая трость в руке, очки в золотой оправе. Ростом высок, костью крепок, несмотря на немалые годы.
Шагнул через порог, осмотрелся.
Я приложил палец к губам. Он заметил, еле заметно кивнул.
Исчез.
– Ананасана! Бана! Эвет! Басан!..
Пока я переглядывался с гостем, товарищ Дуглас уже лишился взрезанных скальпелем штанов. Затем пришел черед рубахи. Старичок с явным наслаждением растерзал ее в клочья, ухватил зубами отрезанный кусок воротника, зарычал, мотнул головой.
– Господин Зеро! Это же сумасшедший! – вновь послышалось из темноты. Я лишь пожал плечами. Кто из нас без недостатков?
Скальпель уступил место небольшому стеклянному флакону. Владелец халата, выплюнув забившую рот ткань, вцепился зубами в крышку. Та быстро поддалась, после чего старичок, намочив один из лоскутьев, принялся наносить на кожу висевшего странные неровные узоры. В воздухе запахло чем-то кислым и прелым.
– Ананасана! Ананасана!.. Вэ-че-ка!
Проведя особо изысканную линию, он отступил назад и внезапно запел хриплым фальцетом:

Sana sön sözüm, 
Son vedam!.. 
Kim bilir belki 
Sonun günüm! 

Не прекращая петь, старичок, все так же хромая, подбежал к очагу, надел рукавицы и не без труда извлек из огня огромные, светящиеся красным огнем клещи. Поднял их вверх, запрокинул голову:
– Ананасана! Ийим! Бананасана!.. Огня! Огня! Огня!..
– Прекратите!
Вначале я даже не понял, чей это голос, и лишь потом сообразил, что высказаться изволил твердокаменный товарищ Дуглас.
– Прекратите! Если хотите поговорить, я согласен. Только уберите этого… факира.
Мне стало скучно. Увы, никакой импровизации, все строго по сценарию. Все они, большевики, одним маслом мазаны – тем, что у старичка во флаконе.
– Закругляйтесь, – распорядился я. – Отберите у дедушки железо, успокойте и выведите на улицу… Ну, что ж, теперь ваша, Сергей Михайлович, очередь рассказывать историю. Не сочтите за труд записать ее собственноручно и расписаться на каждой странице. И еще, господа, не забудьте сделать несколько фотоснимков в интерьере. А я пойду перекурю.
Я уже переступал порог, когда в спину ударил отчаянный вопль.
– Хайыр! Хайыр!.. Ананасана! Огня! Хайыр!..
Дедушке явно не хотелось расставаться с клещами.

– Вот еще, Григорий Николаевич, – я передал страницу, подсветив фонариком. – По-моему, ничего интересного.
Человек, похожий на преуспевающего врача, поправил очки, поднес листок ближе к глазам:
– А что же вы хотели, батенька? Обычная тактика при допросах с пристрастием: говорить как можно больше, не забывая знаковые слова, и молоть чепуху со скоростью паровой мельницы. Да-с!
Бегло проглядел страницу, вернул.
– Сие нам без пользы. Но если эту галиматью переслать на Лубянку, да еще вкупе с фотоснимками, статья 58-я нынешнего Уголовного уложения нашему гостю обеспечена. Заодно подставим под удар всю его парижскую агентуру. Ну что, Родион Андреевич, сработано грубовато, однако с некоторым блеском.
В сарае еще продолжалась работа – товарищ Дуглас оказался на диво многословен. Здесь же, во дворе, царила темная июльская ночь. Мы с Григорием Николаевичем устроились на старых грубо ошкуренных бревнах. В нескольких шагах от нас прямо на земле сидел убитый горем старичок в больничном халате и тихо плакал. Двое парней в масках бдительно охраняли его покой.
– Признаться, со стороны выглядело чудовищно, – мой собеседник внезапно улыбнулся. – Познакомите с маньяком?
Отчего бы и нет? Я встал, подал Григорию Николаевичу руку, передал трость. Он с немалым трудом сделал первый шаг.
– Паршиво с ногой, батенька. Раньше к непогоде ныла, а теперь хоть протез ставь. Чертовы турки, agizina sigayim! 
При нашем появлении старичок заволновался, вжал голову в плечи, негромко взвизгнул. Конвоиры подступили ближе, но я поднял руку.
– Отставить! Господа, кажется, пришло время разъяснить это чудовище в людском облике. Чудовище, вы меня слышите? Можете преображаться, komediya finita .
Седовласый владелец халата взглянул недоверчиво, немного подумал.
Вскочил.
Седой парик упал на траву, за ним последовали борода и накладные брови. Старик исчез, превратившись в круглолицего двадцатилетнего парня. Полюбовавшись результатом, я удовлетворенно кивнул:
– Так-то лучше. Прошу знакомиться, господа, корнет Бутков Владимир Николаевич, наш гость из Болгарии. Актер-любитель при III-м отделе РОВС. Володя, поклонитесь публике!..
Бывший маньяк-старикашка оправил халат, попытался отдать поклон…
Аплодисменты!
– Изрядно! – Григорий Николаевич, отхлопав, первый протянул руку. – Корнет, вы даже меня удивили. Никогда не думал, что сей Ходжет Лаше столь гадок. Вам бы еще клыки, как у вампира.
Тот скромно потупился. Потерявшие дар речи парни в масках – офицеры из парижского РОВСа, изумленно переглянулись:
– А-а… Господин Зеро, – наконец, нашелся один. – Родион Андреевич! Значит, никакого маньяка-то и нет?
Я кивнул на дверь.
– Маньяк там, в сарае. Не расслабляйтесь, господа, кол мы в него пока еще не вбили. А вы, Володя, приводите себя в порядок и исчезайте, Дуглас не должен вас увидеть.
Мы вновь отошли к бревнам. Садиться не стали. Тот, кто был похож на врача, достал тяжелый золотой портсигар:
– Угощайтесь, штабс-капитан. Я заметил, вы курите всякую дрянь. Напрасно, батенька! Это турецкие, по особому заказу.
Спорить я не стал. Негромко щелкнула зажигалка.
– Григорий Николаевич, – нерешительно начал я. – Там, на странице, которую вы видели, говорится о подготовке покушения…
Мой собеседник равнодушно пожал плечами.
– Помню-с. Сие не покушение, Родион Андреевич, а в некотором роде акт справедливости. У господ комиссаров есть замечательная формулировка: «как бешенную собаку». Одну из таких собак и собираются прищучить, да-с. Дуглас потому и рассказал, что был уверен: мешать не станем-с.
Душистый турецкий табак внезапно стал горчить. «Как бешенную собаку». И ведь не поспоришь.
– Речь идет о моем друге. С прапорщиком Львом Гершининым мы служили в Алексеевском полку. Да, он продался Сталину, потом перебежал к троцкистам, но знать, что Лёву убивают, и ничего не делать… Не могу! Я его предупреждал, что в Париже опасно, что ему лучше не высовывать носа из Испании, но Лёва не послушал… Григорий Николаевич, мне не к кому обратиться. Ребята из РОВС меня просто не поймут, а сам Гершинин не доберется живым даже до вокзала.
Тот, кто был похож на врача, ответил не сразу. Сделал затяжку, поглядел в черное звездное небо.
– А я, выходит, должен вас понять, штабс-капитан? Большевики собираются казнить предателя – это их дело. Ваш Гершинин, уж извините, самое настоящее дерьмо. Есть люди куда более достойные, им тоже нужна помощь.
Я молчал. Курил. Ждал. Наконец послышалось негромкое:
– Вы очень странный человек, Родион… Но долг, как известно, платежом красен. Хорошо, я вам помогу. Давайте прикинем, как и за какую часть тела мы будем вытаскивать вашего Лёву.
Теперь можно и перевести дух. Полковник Мохаммед Бек Хаджет Лаше свое дело знает.
Будем вытаскивать Льва.

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

– Стало быть, приехали, мсье Грай, – знакомый рыжеусый «ажан» открыл дверцу авто, ухмыльнулся. – Сплошные расходы из-за вас, сколько уже казенного бензина пожгли!.. А вы, напротив, не в убытке, на такси не тратитесь.
Не став возражать, он вышел из машины, поднял воротник плаща. Дождь зарядил еще с вечера, к утру перестал, но теперь вновь полил в полную силу. Мокрый тротуар, мокрые камни знакомой парадной лестницы, серые коринфские колонны, тоже мокрые, в неопрятных темных разводах.
Сержант поправил кепи, смахнул с лица упавшую каплю.
– Вы под дождем-то не стойте. Проходите к входу, мсье, там посуше. А я доложу по начальству. Кстати, тот военный, что у дверей – не ваш ли знакомец?
«Знакомца» Ричард Грай заметил сразу, еще не выйдя из машины. В это дождливое утро майор Сонник был при полном параде: шинель, фуражка, тяжелые яловые сапоги, памятный портфель. «Баритон» пребывал в одиночестве, вероятно, не нуждаясь в переводчике.
Общаться не было ни малейшей охоты, но мокнуть тоже не хотелось. Бывший штабс-капитан неспешно поднялся по ступеням, нырнул под портик, куда дождь уже не доставал, вынул из кармана папиросы. Майор стоял неподалеку, но подходить не спешил. Смотрел на небо, хмурился, наконец, не выдержав, шагнул вперед.
– Невежливо выходит, гражданин Гравицкий, о-о-от… Вы вроде как демонстрируете.
– И вам добрый день.
«Баритона» он встретить не рассчитывал. Утром позвонили прямо в номер, попросили подождать у аппарата, затем в трубке послышался взволнованный голос Прюдома. Объяснять комиссар ничего не стал, лишь попросил поторопиться, добавив, что машина уже выехала.
Интересно, «баритона» тоже везли за казенный счет? Или пришлось на такси тратиться?
От папиросы осталась лишь половина, когда майор заговорил сам.
– А я, гражданин Гравицкий, прямо из вашей бывшей аптеки – из той, которая возле крепости, о-о-от… Мне сказали, что она самая лучшая.
Ричард Грай пожал плечами:
– Надо было меня предупредить. Там не все лекарства на витрине.
– Ничего, о-о-от… Мне сразу нужное нашли, чтобы, значит, дышать легче было. Вежливая девушка, блондинка, у нее родинка на щеке, о-о-от… Она меня почему-то за немца приняла.
Бывший штабс-капитан невольно улыбнулся.
– Это Лили. То есть, конечно, она Жозефина, но мне так привычнее. Мы с ней познакомились при весьма романтических обстоятельствах. Бошей она боится. Кажется, во Франции с этой девушкой не слишком хорошо обошлись… Майор, последний наш разговор был излишне нервным, вы всё трибунал поминали…
Сонник взглянул удивленно:
– Сами же виноваты, гражданин Гравицкий. Такой тон берете, о-о-от… что рука сразу к пистолету тянется. Я тоже потом вспомнил. Вы что-то говорили про биографию этого Тросси, о-о-от… Моя сотрудница вас тогда перебила.
– Вы меня перебили. А я хотел обратить внимание на одно странное обстоятельство. Непонятно, где Тросси родился. В одном документе сказано, что в Штатах, в другом – во Франции. Здешние полицейские – народ любопытный, начали рыть, но узнали лишь то, что впервые художник объявился в Италии, когда ему было тридцать пять лет. Это 1925 год, то есть, именно тогда он приплыл сюда на «Текоре». 18 марта Тросси зарегистрировался у местных властей, в Италии объявился месяцем позже… Ничего особенного не заметили?
Майор на миг задумался.
– Допустим, он жил в Америке. Потом узнал, что умер его отец…
– Именно! Если верить документам, Чезаре – незаконный сын графа Антонио Тросси, который скончался в феврале 1925-го. Они очень похожи, практически на одно лицо. Кстати, граф тоже был художником.
– Мистику ищите? – хмыкнул Сонник. – Книжек упаднических начитались, о-о-от… Понимаю, куда вы клоните. Тросси, значит, и сын, и отец и почти святой дух. Не слишком остроумно, гражданин Гравицкий, мои подследственные куда интереснее истории выдумывают, о-о-от… Особенно когда высшей мерой пахнет. Вы мне не про Агасферов, а про заговор расскажите. Чего ваш подельщик Тросси выдумал, с кем связан, особенно по линии немецкой разведки. Тогда и в самом деле разговор, о-о-от… у нас полезный пойдет.
Ричард Грай поглядел на собеседника с немалым интересом. Попка-то он попка, но, кажется, вовсе не дурак. Гнет свою линию, никуда не сворачивая, словно протокол под бомбежкой пишет. Свету ли провалиться, или ему чаю не пить?
– Майор, а что такое кьяроскуро?
Тот ничуть не удивился.
– Это, гражданин Гравицкий, слово такое, итальянское, если вам интересно, о-о-от… Гравюра на дереве, которая на обычный рисунок похожа, если, значит, кистью работать. Вы меня на умственность не проверяйте, все, что работы касается, я досконально отслеживаю, до самого, можно сказать, донышка, о-о-от… Вы бы лучше на мой вопрос ответили.
Бывший штабс-капитан, поискав глазами урну, точным движением отправил туда окурок. Проследив взглядом полет, кивнул удовлетворенно.
– Бинго!.. Это часть ответа. Чезаре Тросси, кем бы он ни был, не главный. Он лишь исполнитель, которого очень успешно завербовали. Догадываюсь, чем купили и даже когда. А в чем его особая польза, знаю точно. Тросси – очень хороший гравер, хоть художник так себе.
«Баритон», откашлявшись, промокнул платком рот. Улыбнулся.
– Под протокол сможете повторить? Только учтите, гражданин Гравицкий, тактику вы неверную избрали, о-о-от… Если Тросси не главный, то кто тогда? Ваша кандидатура, между нами, куда больше подходит. Вы же разведчик, о-о-от… Можно сказать, шпион почти с младых ногтей, вам бандой заговорщиков руководить прямо-таки на роду написано.
Ричард Грай только хмыкнул. Майор взглянул не без иронии:
– Не хотите? Ну, предложите кого-нибудь еще, о-о-от… Выбор, правда, не слишком велик…
Закончить мысль ему не дали. Выскочивший из дверей «ажан» призывно махнул рукой, а затем чуть ли не вприпрыжку начал спускаться по ступеням.
– За нами, – определил «баритон». – Наскипидарили-то служивого, о-о-от… Зашевелилось кубло!

На этот раз добирались долго. Сначала на второй этаж, почти к самому комиссарскому кабинету, потом свернули в небольшой коридор, спустились по крутой узкой лестнице, снова пошли коридором. Бывший штабс-капитан, прикинув, что где-то поблизости должна быть памятная ему котельная, невольно удивился – полицейское начальство не часто приглашало гостей в подобные закоулки. Значит, друг Даниэль желает общаться подальше от любопытных подчиненных. Коридор был практически пуст, только у дверей дальнего кабинета скучал крепкий малый в светлой форме.
Туда и направились. «Ажан»-сопровождающий, попросив обождать, нырнул в приоткрытую дверь и почти сразу же выскочил обратно.
– О! Наконец-то! Наши дорогие русские гости почтили своим посещением!..
На пороге стоял улыбающийся Прюдом. Усики – вверх, ворот мундира расстегнут, в руке – папироса.
– Заходите, заходите, господа! Мы тут по-домашнему, без чинов. Да-да! Рич, переведи господину майору.
Ричард Грай поглядел на своего спутника, но тот, кажется, понял, во всяком случае, первым шагнул в любезно распахнутую комиссаром дверь. Бывший штабс-капитан, прежде чем последовать за ним, на мгновенье замешкался. Что-то ему во всем этом очень не нравилось. То ли слишком сладкая улыбка друга Даниэля, то ли его излишне «домашний» вид…
В кабинете пахло табаком и скверным кофе. Пепельницы стояли всюду: на столе, на подоконнике, на одном из отставленных стульев. Там же, на стуле, пристроилась большая медная джезва. Недопитая чашка кофе обнаружилась на подоконнике, рядом с еще одной пепельницей, графином и огромной тарелкой с сэндвичами. Двое верзил в форме оккупировали стулья. Устроились удобно, в одной руке чашка, в другой – сэндвич.
Пустой стол, ни чернильницы, ни бумаг, только пепельница, полная окурков.
Человек за столом.
– Увы, кофе кончился! – комиссар виновато развел руками. – Ничего, пошлем за добавкой. Да! Рич, там где-то в углу еще должны быть стулья…
Бывший штабс-капитан даже не услышал.
Смотрел.
Тот, кто сидел за столом… Лица не увидеть, огромная лысая голова опущена на грудь, пальцы бессильно прилипли к столешнице. Ни пальто, ни пиджака, белая рубаха порвана на плече, ближе к воротнику – маленькие пятнышки крови. Большое тело с трудом уместилось на стуле, спина сгорблена, плечи ушли куда-то вниз. Не человек – пластилиновая кукла, смятая равнодушной рукой.
– Прошу знакомиться! – бодро проговорил Прюдом. – Гость славной Эль-Джадиры. Настолько спешил повидать наш маленький городок, что рискнул прилететь на самолете. Да-да-да! Это в такую-то погоду! О-о, я уважаю смелых…
Ричард Грай подошел к столу, наклонился:
– Лёва! Лёвушка…
Лысая голова дрогнула. Пластилиновая кукла попыталась распрямиться, уперлась кистями в столешницу.
– Родя! Это ты? Родя, ска-ажи им, чтобы мне дали покушать. У меня диа-а-абет, мне нужно часто куша-ать…
Мокрый от пота лоб, пустой бессмысленный взгляд глубоко запавших глаз, прикушенная до крови губа. Усы – два грязных пятна под тяжелым вислым носом. Небритые щеки, толстая складка под подбородком.
– Покуша-а-ать… Они мне не дают!
Бывший штабс-капитан оглянулся, прошел к подоконнику, схватил тарелку. Один из «ажанов» попытался загородить путь, но отлетел в сторону. Тарелка со стуком опустилась на стол. Тот, кто болел диабетом, со стоном ухватил сэндвич, вцепился зубами.
– Мы его кормили, – все так же бодро доложил Прюдом, подходя ближе. – Завтрак из нашего буфета, кофе. Да! Он две чашки выпил… Мы не варвары, Рич!
Он не стал отвечать. Отвернулся, достал папиросы, повертел в руках зажигалку, потом взглянул на забитое наглухо окно. Хоть бы форточку открыли!
– Рич! Переведи, пожалуйста, господину майору. Силами вверенной мне полиции города Эль-Джадиры этой ночью на пригородном аэродроме задержан находившийся в розыске опасный преступник Лео Гершинин, гражданин Испании… Рич!..
– Bana lütfen Türkçe olarak, – проговорил бывший штабс-капитан, не оборачиваясь. – Ben sadece Konsolosu varlığında sorularını yanıtlayacak .
– Без него обойдемся, господин комиссар, о-о-от… – послышалось от двери. – Вы только говорите помедленнее, чтобы я успевал разобрать.
Ричард Грай невольно усмехнулся. По-французски «баритон» изъяснялся с немалым акцентом, но вполне понятно. Интересно, какие еще сюрпризы прячутся в майорском портфеле?
Он все-таки закурил. Присев на подоконник, уставился в мутное, залитое дождем стекло. Сзади о чем-то оживленно переговаривались, «баритон» настаивал, друг Даниэль пытался возражать. Потом оба, сменяя друг друга, принялись задавать вопросы сидевшему за столом, каждый на своем языке. Майор, друг Даниэль, снова майор… Ричард Грай делал затяжку за затяжкой, понимая, что ничего уже не изменишь, никого не спасешь, даже не заступишься. Царь Зверей поистине обезумел, попытавшись преградить дорогу миллионным армиям, стоявшим в одном шаге от вожделенной Победы. Кто простит такое? Кто помилует? Вспомнились слова давно покойного Липки. Его друг был прав, шпионы еще имеют шанс. Кровожадный майор Сонник, мечтающий увидеть предателя и немецкого агента Грая в петле, все-таки предлагает договориться. Qui pro quo! Немного усилий, чуть-чуть компромисса, и нацистский Савл, обернувшись большевистским Павлом, наденет заслуженные ордена и героем вернется на простившую его Родину.
Таким, как Гершинин, прощения нет. Слишком примелькались, фланируя по панели. Лёва-тюлень и так исчерпал весь кредит, успев честно послужить и нашим, и вашим, и тем, которые за углом.
«У красных тысячи штыков, три сотни нас. Но мы пройдем меж их полков в последний раз…»
– Рич!
Чужие пальцы прикоснулись к плечу. Бывший штабс-капитан дернул шеей, резко выдохнул:
– К черту!
Пальцы оказались настойчивы. Снова дотронулись, задержались на миг.
– Господин Гершинин хочет говорить с тобой. Рич!..
Он хотел спросить: «о чем?», но не стал. Затушил окурок в пепельнице, повернулся.
– Скажи, чтобы принесли кофе, друг Даниэль. И пусть откроют форточку.
«И кровь под шашкой горяча, и свята месть… А кто отплатит палачам – Бог весть…»

– Родя! Родион! Объясним им, ты умеешь объяснять. Я чего сюда прилетел? Тросси не шутит, он действительно все уничтожит. Он ненорма-альный, Родя, помеша-а-ался на этом дура-ацком Рейхе. В его Меморандуме – все правда, послеза-автра он сотрет с лица земли Лондон, Париж и Москву. Еще не поздно все оста-ановить, еще не поздно…
– Погоди! – Ричард Грай поморщился. – Я переведу.
Сэндвич и большая чашка кофе пошли на пользу – пластилиновая кукла обернулась человеком, усталым, замученным, но все-таки живым. Голос загустел, набрал силу, взгляд обрел смысл. Лев не мог бороться, но и не спешил умирать.
Бывший штабс-капитан решил переводить сам. Полиглоту Соннику он не доверял ни на йоту. Пристроившийся в торце стола «ажан» уже успел исписать две страницы протокола, хотя сказано было всего несколько фраз.
– Они меня сразу схва-атили, когда я из са-амолета вышел. А у меня письмо из нашего министерства иностра-анных дел, они пра-а-ава не имеют! Мне нужно куша-ать каждые два часа, у меня диа-абет. Скажи им, чтобы мне дали чего-нибудь тепленького, а потом отвели поспа-ать. Я уже ста-арый, Родя! Я бы ввек этим не занима-ался, но граф Тросси в самом деле имеет доступ к какому-то стра-ашному оружию. Земля вста-ает волной, как цуна-ами. Представляешь? Волна от Ура-ала до польской границы, никто не уцелеет!..
– Не спеши, а то я все забуду.
Как ни странно, их никто не перебивал. «Баритон» и комиссар стояли в сторонке, курили, «ажан» молча писал протокол, еще один так же безмолвно разливал принесенный кофе в чашки. Ричард Грай старался переводить слово в слово, прекрасно понимая, что бывшему прапорщику уже ничем не помочь. Он попытался представить себя на этом стуле и невольно содрогнулся. Что он бы сделал? Только одно – молчал бы. Вглухую, до самой смерти, хоть от диабета, хоть от побоев. Все равно выйдет быстрее и с меньшей болью. Но Гершинин – не шпион, а всего лишь профессиональный болтун. Привык – и не может остановиться.
Эх, Лёва, Лёва…
– Они меня спра-ашивали, где это оружие, какое оно. Откуда мне знать, Родя? Про немецкую ра-азведку говорили. Какая ра-азведка? Я журналист, я писа-ал то, что интересова-а-ало людей. Меня никто не может обвинить, я ни ра-азу не солгал. Ни разу! Я не просла-авлял Гитлера, я его фамилию да-а-аже не упоминал. Я честно зараба-атывал деньги, у меня семья, Родя, всех на-адо кормить. И на лека-арство столько средств уходит!..
Лев потел. Лев тяжело дышал. Толстый старый Лев не хотел умирать.
– Родя, ты найди испа-анского консула в Касабланке. Я заявление написа-ал, но его порвали. Нельзя со мной так, я же больной, мне ка-аждые два часа кушать надо. Пусть они с самим Тросси поговорят, он за-автра здесь будет.
– Тросси умер, – не выдержал бывший штабс-капитан. – Кстати, он никакой не граф… Лёва ты бы заткнулся, а? Требуй консула и молчи.
Он оглянулся, ожидая, что бдительный майор вмешается, но Сонник, странное дело, даже не смотрел в их сторону. Пил кофе, разглядывал потолок. Ричард Грай удивился, но тут же понял. «Баритону» не нужен загнанный Лев, его добыча – Родион Гравицкий.
– Умер? – Гершинин изумленно моргнул. – Ка-ак это умер?
Бывший штабс-капитан пожал плечами.
– Так же, как и я. Люди умирают, Лев, ничего с этим не поделаешь. Говорят, ты статью написал о великой победе немецкого оружия на плато Веркор? Прислал бы экземплярчик.
Сказал – и тут же пожалел. Встал, подошел к безмолвному Прюдому, достал папиросы.
– Хватит! Если надо, зовите переводчика.
Комиссар открыл было рот, но его опередил «баритон».
– Можно и не звать, о-о-от… Вы же, Гравицкий, человек опытный, понимать должны. На «высшую меру» подельщик ваш уже накукарекал, о-о-от… Преступный сговор, намерения, факт знакомства с фигурантами. В том числе, между прочим, с вами, о-о-от… В протокол записано, свидетели имеются.
Ухмыльнулся, перешел на французский.
– Господин комиссар! Я, как представитель СССР, требую передачи копий всех документов по делу. На задержании присутствующего здесь подданного Турции Грая пока не настаиваю, но прошу проследить, чтобы он не покидал город.
«О-о-от» куда-то исчезло, да и акцент стал менее заметен. Ричард Грай не слишком удивился. Лекарство из его бывшей аптеки помогло, не иначе.
Прюдом принялся что-то торопливо объяснять, водя руками по воздуху, но бывший штабс-капитан не стал вникать. Надел шляпу, шагнул к двери.
– Постойте, постойте, гражданин Гравицкий!
«Баритон» чуть ли не бегом бросился к порогу, преграждая путь. На этот раз Сонник изъяснялся на великом и могучем.
– Вы, значит, не спешите, о-о-от… Не закончили мы еще.
Пальцы майора легли на ручку двери. Сжались. Бывший штабс-капитан покосился на друга Даниэля. Самое время власть проявить, иначе без мордобоя не обойдется.
«Баритон», кажется, понял. Пальцы разжал, поглядел прямо в глаза.
– Полицай по-русски не понимает?
Ричард Грай, в очередной раз подивившись «полицаю», молча покачал головой. Сонник криво усмехнулся.
– Оно и к лучшему. Задержитесь на минуту, о-о-от…
Помедлил и добавил.
– Пожалуйста.
Бывший штабс-капитан, немного подумав, вновь снял шляпу. «Баритон» пожевал губами, стер с лица улыбку.
– Удивляюсь я, вам Родион Андреевич, о-о-от… Вроде бы, Крым и Рим прошли, а увидели этого слизня и нюни распустили. Друг ваш? Товарищ полковой? Кормить его вздумали? Ох, эти мне интеллигенты, о-о-от… Глядите, что сейчас будет. Только нервничать не надо, я к этому говнюку и пальцем, о-о-от… И пальцем не прикоснусь.
Поглядел на Прюдома, вновь натянул улыбку на лицо:
– Господин комиссар! С вашего разрешения я задам несколько вопросов задержанному.
На этот раз его французский был почти безупречен. Не дожидаясь помянутого разрешения, Сонник подошел к столу, за которым тосковал несчастный Лев, постоял секунду-другую…
– Встать, с-сука! Не то яйца папиросой насквозь прожгу!..
Снова по-русски – негромко, с легким присвистом. Гершинин дернулся, попытался подняться. С грохотом упал опрокинутый стул. Лев, не без труда распрямившись, оперся ладонями на край стола.
– Руки по швам, вражина!..
Гершинин икнул, оторвал пальцы от столешницы, бросив безумный взгляд в сторону Прюдома.
– Не поможет! – отрубил Сонник. – Тебя, с-суку, мне на два часа отдают. Запру кабинет и стану ногами метелить, пока в говно не превратишься. И никто тебя, гада фашистского, не спасет. Понял? Спрашиваю, понял?
Лев утробно вздохнул и внезапно всхлипнул.
– Понял. Не бейте, не на-адо.
– Тогда колись, бобер! У нас и не такие, как ты, кололись, о-о-от… На немецкую разведку работал? Работал, ну!..
Слушая отчаянное Лёвино «Нет! Нет! Нет!», бывший штабс-капитан едва сдержался, чтобы не кинуться на «баритона». Не поможет! Друг Даниэль отвернулся, «ажаны» кофе смакуют. Вмешаешься, и Гершинина, того и гляди, в самом деле кинут под майорские сапоги.
– А кто работал? Кто? Говори, о-о-от… Колись, вражина, а то сейчас нос сломаю. Гравицкий работал? Ну? Сотрудничал с немцами? Тебе что, рыла твоего не жалко?
Сонник взмахнул рукой. Лев, вжав лысую голову в плечи, вновь всхлипнул:
– Ра-аботал… Господин следователь! Родю… Шта-абскапитана Родиона Гра-авицкого в немецкую разведку за-авербовал майор абвера Теодор фон Липпе-Липский в 1934 году. Они регулярно встреча-ались в Лиссабоне и Ка-асабланке, и Гравицкий получал от него за-адания…
Теперь и сам Ричард Грай предпочел отвернуться. Прекрасная реакция у Льва, сходу целую историю сплел, хоть статью пиши. Профессионал!
Липка не служил в абвере. Его «контора», надежно спрятанная в недрах гигантского аппарата Generalstab des Heeres , была куда менее известной, однако Фёдор вовсе не стремился к популярности. Если спрашивали, кивал на свой мундир. Пехота, ja! Что мог слышать об этом Гершинин? Ничего – или даже меньше. Но опытный журналист даже из обглоданной кости легко вырастит любого размера утку.
– Какую работу, о-о-от… Какую работу Гравицкий выполнял для немцев? Говори, ну!..
Бывший штабс-капитан невесело вздохнул. Сейчас польется!.. Бедный Лев! Поди придумай то, о чем знать не знаешь, ведать не ведаешь. Покойный Липка был все-таки офицером Вермахта, а он? Нейтральный турок, французский капитан, да еще и герой Сопротивления…
– Гра-авицкий… Родион Андреевич Гравицкий по за-аданию немцев выследил и убил известного фра-анцузского ученого. Убил! Он – убийца!
Негромкий, чуть надтреснутый голос Гершинина ударил иерихонской трубой.
– …Укра-ал документы. Два больших портфеля, господин следова-атель. Франция разра-аботала уникальное лекарство на основе обычной плесени, я писа-ал об этом статью, я зна-аю! Гравицкий взял в за-аложницы дочь убитого, он ее изна-асиловал, сделал своей ра-а-абыней. У меня у самого дочь, господин следователь, я не могу одобрить та-акое. Потом он уехал в Португалию, добился личной встречи с премьером Салазаром и прода-а-ал ему документы за очень большую сумму. В долла-арах, господин следователь, деньги едва влезли в чемода-ан. Португалия нача-ала выпуск лекарства и передала технологию Рейху. За это Гра-авицкий был на-агражден немецким орденом. Железным крестом, я точно зна-аю…
Да, сэндвичи и кофе определенно пошли на пользу. Лев уже почти не сбивался, повествуя гладко, с немалым выражением.
Обличал врага.
Чемодан долларов! Бывший штабс-капитан прикинул, как это могло выглядеть в реальности. Доктор Антониу в своем безупречном костюме с кряхтением складывается вдвое, поднатужившись, выволакивает из-под стола чемоданище в три пуда весом. «Aqui estão eles, o seu dinheiro de sangue, senhor Gray»  Раскрывает, садится прямо на ковер и, слюнявя пальцы, принимается пересчитывать. А он, немецкий прихвостень, не удержавшись, хватает первую же попавшуюся пачку, подносит к губам, облизывает, кусает зубами.
И Железный крест на груди…
– Гра-авицкий регулярно встречался с ма-айором фон Липпе-Липским. Во время встреч они руга-али советскую власть, лично това-арища Сталина, произносили речи провока-ационного содержания…
Бывший штабс-капитан заставил себя повернуться. Повел плечами, неторопливо шагнул к столу. Гершинин умолк на полуслове, даже забыв закрыть рот, «баритон», напротив, даже не повел ухом. Ричард Грай вдруг понял, что это ему напоминает. Следователь добрый, следователь злой…
Поглядел на бывшего друга, улыбнулся.
– Я стихи вспомнил, Лёва. Твои! Ты их в октябре 1920-го написал, перед самой эвакуацией. Представляешь, забыл напрочь, а сейчас само собой всплыло.
Покосился на безмолвного майора.
– Провокационного содержания, говоришь?

Осень безскорбная, синяя осень. 
Небо спокойное нам не тесно, 
Скорби у Господа разве попросим 
Мерзлой душой, не увидевшей снов? 

Просьба о скорби без просьбы о радости? 
Нет, мы для этого слишком честны. 
Если мы сгибнем, то сгибнем без страсти. 
Осени нет тем, кто был без весны… 

Надел шляпу – и повернул к выходу, по дороге не забыв подмигнуть слегка растерянному Прюдому. Тот действительно не понимал по-русски и сейчас мог лишь гадать о происходящем. Но много ли увидишь в глубинах таинственной славянской души?
Ричард Грай уже открывал дверь, когда в спину ударил отчаянный визгливый вопль:
– Родя! Я не винова-ат, Родя!.. Я не выношу боли, я очень чувствительный. Я от одного уда-ара могу умереть, мне вра-ачи категорически запретили волнова-аться…
Он перешагнул порог, даже не обернувшись.

– Теперь понимаете, гражданин Гравицкий, о-о-от… как трудно организовать открытый судебный процесс? Всегда найдется дурак, который начнет петь не по сценарию, о-о-от… Просто трус – еще ничего, но если попадется, так сказать, трус-энтузиаст…
Сонник догнал его в коридоре. Далеко Ричард Грай не ушел – за ближайшим поворотом его встретили двое скучающих «ажанов». «Извините, мсье, сюда нельзя. Приказ!» Он стал возле окна, ведущего во внутренний двор. Стекло было грязным и мокрым, дождь не переставал, мир за кирпичными стенами съежился, став плоским, непрозрачным.
– Выдачи Гершинина мы требовать не станем. Пусть им французы подавятся, о-о-от… А вот Тросси – уж будьте добры. Вам уже передали приказ руководства, гражданин Гравицкий?
Бывший штабс-капитан слушал вполуха. Все потеряло смысл, став мутным и плоским, как мир за окнами. Мир, откуда ему не уйти…
– Зачем вам было это нужно? – наконец, выговорил он. – Давно в палаческой работенке не практиковались?
Сонник внезапно улыбнулся:
– Исключительно ради вас, Родион Андреевич, о-о-от… Чтобы вы, наконец, поняли, на каком свете находитесь. Никто вам не поможет, ни полицай ваш, ни друг фронтовой, о-о-от… Все сдадут, причем с великим старанием, повизгивая и, о-о-от… и хвостиком помахивая. Никто не спасет, ясно?
– Кроме вас, как я понимаю? – Ричард Грай взглянул собеседнику прямо в глаза. – С подходцем, значит?
«Баритон» внезапно стал серьезен.
– Не с подходцем, а с наглядностью, о-о-от… Вы же, гражданин Гравицкий, именно за лекарство, за «Сrustosum», орден Боевого Красного знамени получили? А теперь поняли, как можно дело вывернуть? И что в ответ скажете? Не убивал, о-о-от… не насиловал, португальским фашистам не продавал? Вот вы уже и оправдываетесь, понятно? А дальше: «Колись, сука!» – и десять суток карцера, о-о-от… Думаете, не подпишете?
– А вам не противно? Я бы на такой службе трех дней не выдержал.
Сонник взглянул изумленно:
– Это вы – мне?! Шпионить, значит, с нашим удовольствием, о-о-от… Диверсии устраивать, подбрасывать в газеты клеветнические материалы? А как вражин прищучивать, так сразу интеллигентство просыпается? Ох, Родион Андреевич, жалеть начинаю, о-о-от… Не взял на карандаш сказки вашего подельщика, не стал в протокол вносить. Прекрасный эпизод для процесса! Кое-что скорректировать, конечно, придется, о-о-от…
Майор, на миг задумавшись, прищелкнул пальцами.
– Убийство выбросим, не поверят, о-о-от… Вы с этим доктором много лет дружили, но не это важно, о-о-от… Важно то, что дочь в живых оставили, не логично выходит. Аморалку, напротив, разовьем в отдельный эпизод – для точной характеристики вашей преступной личности, гражданин Гравицкий. Яркая деталь – эта еврейская девочка, о-о-от… Бриллиантом сверкает! И мародерство, как ни крути, бумаги-то вы украли!.. Жаль, не получится, на другое велено вас раскручивать, о-о-от… Потому и не стал я с Гершининым, подстилкой фашистской, возиться. Еще испачкаюсь, о-о-от…
– И нам том спасибо. А то стал бы на старости лет убийцей, вором и растлителем детей.
«Баритон» пожал плечами.
– Пожалуйста! Можете и дальше гордиться своими подвигами, товарищ дважды орденоносец, о-о-от… Только когда вы «Знамя» свое нацепите, не забудьте в зеркало посмотреться, о-о-от… И вопрос задать, тот же самый: «А вам не противно?»
Ричард Грай поглядел в мутное, залитое дождем окно. Зеркало не желало отвечать. Оно и к лучшему. Кто может быть там, с другой стороны амальгамы?
«Черный человек! Ты прескверный гость…»

Крупный план
Юго-западнее Парижа
Июнь 1940 года 

– Рич! Ради бога, Рич!..
Я выплюнул изо рта окровавленную землю, привстал, попытался подняться на ноги.
– Сейчас, Марк! Сейчас!..
Вокруг гремело, взрывалось, плескало огнем. Небо исчезло, затянутое тяжелым черным дымом. Колонну накрыли основательно, по всем правилам военной науки: сначала истребители, потом пикировщики, снова истребители. Отбиваться было нечем, да и некому. «Пуалю» – те, кто не успел разбежаться, предпочли уткнуться лицом в теплую летнюю землю. Вдруг пронесет?
…Перевернутый военный грузовик, трупы в серых мундирах, разбитая вдребезги каска-«адриановка», брошенные винтовки. Машина Марка рядом, покореженная, с вынесенными напрочь стеклами.
Встать я все-таки сумел. Покачнулся, ухватил ртом клочок пропахшего гарью воздуха. Марк там, на первом сиденье, рядом с шоферским местом. За рулем был я, что, вероятно, нас всех и спасло. Когда начали бомбить, сразу выехал на обочину, затормозил, распахнул дверцы… Почему Марк не выскочил? Наверняка из-за портфелей, они на заднем сиденье. Вцепился, поди, обеими руками, не оторвешь…
– Я иду. Марк, дружище, держись!
Из-за Марка мы и влипли. Уезжать из Парижа надо было раньше, но он медлил, не желая бросать лабораторию, никак не мог найти какие-то важные бумаги. А затем стало поздно. Отступающая армия забила дороги, приходилось все время пережидать, пропускать колонну за колонной. А вот теперь немцы. Боши!..
Я предлагал не ехать на юг, по переполненному Солнечному шоссе, свернуть на проселок, переждать день-другой. И снова Марк меня не послушал, он спешил, боялся за дочь, за документы в двух тяжелых кожаных портфелях…
Каждое движение давалось с трудом. Приложило меня крепко, бомба упала совсем рядом, но все-таки идти было можно. До изувеченной машины оставалось пять шагов… четыре… два…
Дошел! Ухватился за приоткрытую дверцу, потянул на себя.
– Марк! Марк!..
Вначале я увидел кровь – большое неровное пятно на белой рубахе. Пиджак расстегнут, шляпа лежит на коленях, лицо запрокинуто, на лбу и щеках тоже кровь, неровные темные потеки.
Дрогнули веки. Взгляд – неожиданно злой, неприятный.
– Она… Что с ней?
Я поудобнее оперся о дверцу, смахнув грязный пот со лба. Странная у моего друга привычка – не называть дочь по имени, по крайней мере, при посторонних.
– Там, в кювете. С ней все в прядке, только пыли наглоталась.
Марк кивнул, вновь прикрыл глаза.
– Меня, кажется, ранило – осколок по ребру царапнул. Как думаешь, Рич, это не опасно?
Я осторожно коснулся рубахи, попытавшись расстегнуть пуговицы. Крови натекло немало, царапина больше походила на глубокий разрез…
Надо было улыбнуться. Кажется, у меня получилось:
– До очередной свадьбы заживет. Пошли отсюда, Марк! Зальем коньяком, перевяжем – будешь как новенький. А я потом машину осмотрю, вдруг еще удастся наладить? Вещи заберем или здесь оставим?
Вопрос не из самых умных. С документами Марк расстанется только мертвый.
– Вещи? – еле заметно шевельнулись губы. – Да, мои вещи!
Рядом что-то рвануло, и я невольно вжал голову в плечи. Зря мы тут торчим, боши пошли на очередной круг, того и гляди, получим добавку…
– Ходить смогу, – задумчиво проговорил он. – Это очень хорошо… Знаешь, Рич, мы с дочкой отсюда без тебя доберемся. Если что, один портфель сама потащит.
Шляпа упала с колен. Рука дернулась, поднимая небольшой пистолет с резными костяными накладками – жалкую дамскую хлопушку, подарок от очередной его пассии. Из такого кошку с дюжины шагов не убьешь.
Но если ствол смотрит прямо в лицо…
Я хотел спросить «за что?», но выговорилось совсем другое.
– Половины тебе мало?
Марк виновато улыбнулся:
– Зачем делить? У меня дочь, куча родственников, да и сам я еще не старик. К тому же, будь справедлив, это все-таки мое открытие. А ты мною решил…
Выстрел отбросил его назад, на спинку сиденья. Пуля вошла точно в лоб.
– Не решил, а воспользовался, – вздохнул я, опуская «браунинг». – Что же ты дочь не пожалел, дурак?

Я нашел ее там же, где и оставил – в кювете, уткнувшейся носом в землю. Ладони на голове, темное платье побелело от пыли, туфля, упавшая с левой ноги, закатилась к самому краю канавы.
Подошел ближе, вынул «браунинг».
– Это я, не волнуйся.
Она попыталась кивнуть, чихнула.
– Дядя Рич, как там папа? С ним все в порядке?
Можно было выстрелить ей в сердце, но я побоялся не попасть первой пулей.
Прицелился в затылок.

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

К вечеру дождь перестал. Вода стала льдом, подошвы скользили по замерзшим лужам, мороз кусал за пальцы, не давая вынуть папиросы. Зато ветер стих, успев разогнать облака. Над городом и над близким океаном загорелись неяркие зимние звезды.
Набережная, как и в прошлый раз, была абсолютно пуста. Невысокие крутолобые волны тупо и упрямо били в бетон, разбрызгивая ледяную влагу. Приходилось держаться противоположной стороны, поближе к заледенелым пальмам. Ричард Грай шел неспешно, держа руки в карманах. Шляпа сдвинута на ухо, во рту – давно погасшая папироса.
Он был не один – Черный человек бодро шагал рядом, с хрустом давя непрочный лед на лужах. Одет был непривычно для этой эпохи: немецкое кожаное пальто, черная кепка, тоже из кожи, маленькая фотосумка на ремне, как раз под небольшую цифровую камеру. Бывший штабс-капитан смотрел под ноги, его спутник, напротив, с интересом разглядывал все, что попадалась на пути. Пару раз останавливался, доставал фотоаппарат, озаряя ночь короткой яркой вспышкой.
Ричард Грай не обращал на него внимания. Не смотрел, не слушал. Черного человека, это, впрочем, совершенно не смущало.
– Какая наивная эпоха! – заметил он, пряча в очередной раз аппарат. – В наши с тобой дни двое мужчин, идущие рядом, уже бы вызвали вполне политкорректные ассоциации. В чем-то ты прав, хорошее время! Здесь мужчины – все еще мужчины, а женщины не похожи на Леди Гага. Ты в другом ошибся – кино и сон нельзя принимать близко к сердцу. Какая тебе разница, кто здесь победит и сколько за это заплатит? У них свои проблемы, у нас свои. Только здесь – кино, неплохо нарисованный сон, а у нас дома – реальная жизнь. «Времена не выбирают, в них живут и умирают».
Черный человек вновь остановился, достал фотоаппарат. Ричард Грай пошел медленнее, затем повернулся. Темный зрачок цифровой камеры смотрел прямо в глаза. Он успел поднять ладонь, закрывая лицо.
– Не буду! Не буду! – его спутник рассмеялся и со вкусом прицелился в ближайшую пальму.
Вспышка!
– Чем-то на Ялту похоже, правда? По-моему, придумать это место мог только наш человек. Ты же помнишь, что здесь должно находиться в реальности? Никакого сходства. Не город, а демократическая смесь Касабланки из фильма с Южным берегом Крыма. Кто-то очень хотел предаться ностальгии… Ладно, пойдем!
Они вновь шли плечом к плечу. Ричард Грай, достав коробку папирос, вынул одну, привычно закусил зубами мундштук.
– Здорово ты вошел в образ! – прокомментировал его спутник. – Куришь, пьешь, тренажеры забыл. Да где их тут взять, тренажеры? Но хуже всего, что ты принял здешние правила игры. Белые, красные, зеленые!.. Какая чушь! Представь, что ты на Марсе. Твоя задача – разместить приборы наблюдения, взять образцы, сфотографировать самое интересное…
Вспышка!
– …А ты записался в марсиане. Абсурд! Тебя, видишь ли, волнует, кто прав, кто виноват. Да тебя и в нашем мире это не сильно беспокоило!.. Политика – дерьмо, и политики – дерьмо, а на войну идти смысла нет, потому что справедливые войны давно закончились.
– Это у нас, – неожиданно для себя ответил он. – Не здесь.
Черный человек замер на месте, взглянул изумленно.
– Ты… Ты серьезно? Да ты ничем не умнее той дурочки на картине. «Молодой господин! Молодой господин!..» А в итоге ты, вероятнее всего, умрешь, и я с тобой за компанию. Все результаты работы – к черту, про наших близких я даже не рискну напоминать.
Бывший штабс-капитан тоже остановился, щелкнул зажигалкой и наконец-то закурил. Навязчивый спутник внезапно показался ему маленьким и очень смешным.
– А ты себя что, бессмертным вообразил? У меня… У нас на компьютере, если помнишь, в отдельной папке фотографии тех, кто уже погиб, изучая Ноосферу. Люди – не нам чета. Я все сделал правильно, из опыта следовало выжать максимум. А без эмоций не проживешь, даже во сне. Политика – дерьмо, и политики ничем не лучше, только вот нацисты и в нашем времени есть, русскоговорящие, кстати… Пойдем, не хочу опаздывать.
Черный человек пожал плечами, но не стал спорить. Дальше шагали молча. Ровный строй пальм отступил, уйдя в сторону, и набережная стала заметно шире. Вдали желтым огоньком блеснул свет фонаря. Ричард Грай невольно ускорил шаг.
– Думаешь, придет? – нарушил молчание любитель ночных фотоснимков. – Не слишком ли романтично? Впрочем, если объекта нет в номере, нет в ресторане, то где еще можно встретиться? «Возле казармы, в свете фонаря…» Эта особа тебя одного не оставит, ты ей нужен, и вовсе не в романтическом плане.
Ответа он не удостоился. Свет фонаря стал заметнее, рядом с ним обозначился темный силуэт старой пушки. Поблизости никого не было, но Ричард Грай не сбавил шага. Его спутник начал отставать, теперь он смотрел под ноги, грел пальцы в карманах, без всякой нужды поправлял кепку, зачем-то сдвигая ее на ухо. Наконец, явно что-то решив, Черный человек быстро двинулся вперед.
– Теорию Q-реальности еще не забыл? – бросил он, даже не повернув головы. – Кто ты – и кто я? Напомнить?
Бывший штабс-капитан вновь не стал отвечать. Рядом с черной громадой древней пушки, прямо посреди желтого круга стояла она.
«Фонарь во мраке ночи у ворот горит. Твои шаги он знает, а я уже забыт…»
Внезапно послышался смех. Черный человек, каким-то чудом сумев обогнать своего спутника, загородил дорогу.
– Уйди, – вздохнул Ричард Грай. – У тебя свой мир, у меня – свой.
Его спутник презрительно дернул губами:
– Тень, знай свое место! Мне надо выбраться отсюда, а по твоей милости шансов у нас почти не осталось. Поэтому с дамочкой поговорю я.
«Не жирно ли будет?» – хотел ответить Ричард Грай.
Не ответил.
Исчез.

– Рич! – она бросилась навстречу, протянула руку. – Рич, я всюду вас искала, вас не было в гостинице, в ресторане, я обошла все бары на улице…
Черный человек отступил на шаг, сунул руки в карманы.
– Здравствуйте, Зоя Ивановна.
Женщина замерла, приложила пальцы к губам, затем неуверенно, сбиваясь, выговорила:
– Почему… Вы меня назвали… Откуда?
Нежданный гость негромко рассмеялся:
– Как говаривал запрещенный у вас в Совдепии писатель: «Тоже мне, бином Ньютона!» Могу год рождения назвать. 1907-й, верно? Родились в Тульской губернии, если не ошибаюсь, в Алексине. По образованию – библиотекарь, в ВЧК с 1921 года.
Женщина тоже отошла на шаг. Выпрямилась, сжала губы:
– Вы не Ричард Грай.
– Само собой, – равнодушно констатировал гость, даже не обратив внимания на пистолет в ее руке. – С вашей, Зоя Ивановна, подготовкой вы даже по походке могли бы заметить разницу. Что вас удивило? Сами же говорили о шизофрении, вот и получите. Вторая личность перед вами. Можете так и написать в отчете, от меня не убудет.
Она подошла чуть ближе, взглянула в глаза.
– Боже мой…
Достала из сумочки пачку «Галуаз», долго, путаясь в собственных пальцах, вынимала сигарету. Получилось не сразу, в правой руке по-прежнему было оружие. Наконец достала. Выронила.
– Я вам помогу.
Гость, забрав пачку, вручил сигарету, полез в карман за зажигалкой.
Щелк!
Женщина кивнула, благодаря, затем равнодушным тоном поинтересовалась:
– Откуда у вас эта редкость?
Черный человек взглянул удивленно:
– Вы о зажигалке? Австрийская, IMCO, у отца такая была. К чему вопрос?
– К тому, что вы – не шизофреник. И не Ричард Грай. Объясните!
Гость на минуту задумался, бросил взгляд вверх, где равнодушным огнем горели звезды.
– В самом деле этого хотите? Ладно, только не разочаруйтесь ненароком в жизни. Мы с вами находимся в одном из ответвлений Мультиверса, бесконечной человеческой Вселенной. Ваш мир – особенный, он – искусственно созданная Q-реальность. Мой alter ego вам наверняка пытался все объяснить, но слушали вы плохо. Ричард Грай – Q-виртуал, моя копия, совершенно идентичная на миг попадания. Но с того времени прошло более четверти века по здешнему счету, мой двойник успел сильно измениться и, увы, наделать глупостей. Поэтому я решил вмешаться. Это не по правилам, но, как говорится, нужда выше добродетели. Что касается ваших анкетных данных, Зоя Ивановна, то они есть в любом справочнике. Прошел почти век, какая уж тут секретность!
Женщина спрятала пистолет, зябко повела плечами.
– Может, куда-нибудь пойдем? Очень холодно! Тут поблизости есть бар…
– Безалкогольный, надеюсь? – гость улыбнулся. – Зоя Ивановна, мой виртуал умудрился приобрести кучу вредных привычек. Курит, пьет, соблазняет замужних женщин с погонами на пеньюаре.
Ее взгляд мог бы разрубить сталь, но Черный человек лишь дернул щекой.
– Хотели слушать? Так слушайте! Мне ваши шпионские игры глубоко противны. Что коммунизм, что нацизм, особой разницы между ними не вижу. Но сейчас у нас возник взаимный интерес. Вы же не хотите, Зоя Ивановна, чтобы эта банда разнесла полмира, спасая Гитлера? Меня же очень интересует персона, всё сие организовавшая. К большому сожалению, вторично здесь появиться не смогу, иначе сотру личность виртуала и останусь только наблюдателем. А это почти то же, что смотреть собственную казнь в прямой трансляции.
Женщина внезапно положила руку ему на плечо. Гость едва не отшатнулся. Сдержался, закусил губу.
– Вы очень волнуетесь, – негромко проговорила она. – Не надо! У нас в самом деле есть общий интерес. Но если вы так откровенны, то позвольте быть откровенной и мне. Ваш alter ego – авантюрист, причем не очень высокого полета, а наши с ним личные отношения вас не должны касаться. Сейчас важно другое – приказ, который мы должны непременно выполнить. Если Ричард Грай поможет выкрасть Тросси и доставить его в Москву, ему помогут. Наша наука может очень многое, мы можем обратиться лично к Вернадскому.
Черный человек мотнул головой.
– Не успеете, ни вы, ни я. От Москвы не останется даже пепелища, а у меня тоже, так сказать, возникнут некоторые проблемы. Предлагаю другое. Ричард Грай сделает все возможное, чтобы остановить Армагеддон, вы же, Зоя Ивановна, не станете ему мешать. Если надо, наплюете на приказ, пристрелите своего напарника, выполните любую просьбу моего alter ego, даже самую нелепую. Тогда еще будет шанс. В противном случае – амба! То, что может уничтожить ваш мир, находится за его пределами. Земля не плоская, самое время вам это понять. Иначе солнце взойдет на западе!
Двое стояли в круге желтого света. Молчали, не двигались. Наконец женщина еле заметно покачала головой:
– Если я соглашусь, смертный приговор практически обеспечен. Умирать… Умирать страшно, а с клеймом предателя, так и вовсе… Но я могу все же рискнуть. Однако вы требуете полного доверия. А что взамен?
– Взамен? – удивился он. – Целого мира вам мало?
– Человеку можно довериться, если знаешь, что ему нужно. Вы не из нашей реальности, у вас свой мир и своя жизнь. Тогда зачем вы здесь? Рич говорил, что все это требуется ради науки. Но что в результате? Не думаю, что дело в чистой теории. Один безумец в нашу реальность, как я понимаю, уже пробрался.
Мужчина согласно кивнул:
– Понял. Опасаетесь второго. Верить не верите, но хотите перестраховаться. Ладно, слушайте!..
Поблек желтый свет фонаря, пропали тени. Мигающий серый сумрак.
Он и она.

Затемнение
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

– Мы живем в очень разных мирах, Зоя Ивановна. Ваш страшен, но по-своему велик. Мой – мелок и мерзок. Мы в тупике, а впереди, скорее всего, катастрофа. Очень многие мои современники это понимают, некоторые – пытаются изменить. В Настоящем все прогнило, единственный выход – воздействовать на Прошлое. Но с точки зрения физики это невозможно. Реальное Прошлое пока недостижимо, кроме того, всякое изменение уничтожит того, кто его осуществил. Парадокс: «Убей свою бабушку!» Остается вмешиваться в историю чужих, пусть и подобных нашей, реальностей. Мне это неинтересно, для меня мой мир – единственный, остальные – лишь его отражения. Какой смысл менять картинку в зеркале?
– Зачем же вы здесь?
– Чтобы попытаться изменить мой мир, не ваш. Теорию не изложишь за минуты, сошлюсь на практику. Есть История, – и есть человек, который ее наблюдает. До Колумба человеческое Прошлое было меньше ровно вполовину. Для людей Старого света не существовало истории майя, тольтеков, ольмеков и еще десятков народов. Что изменилось 12 октября 1492 года? Мир остался прежним, люди-наблюдатели тоже.
– Изменилось? Колумб приплыл в Америку.
– Именно. Изменилось точка, откуда ведется наблюдение. И люди обнаружили, что их Прошлое куда богаче и сложнее, чем они думали. Это и есть самая простая модель. Если удастся то, что я задумал, то в идеале мир раскроется, как цветок, появятся несколько лепестков-реальностей, связанных между собой. Каждый лепесток будет иметь свой вариант Истории, но он станет частью Новой Истории – общей для всех. В мир, где победили Колчак и Деникин, можно будет попасть, просто купив билет.
– Вы сумасшедший, как и Рич, но в вашем безумии есть логика. Признаться, она меня не слишком радует… К сожалению, то, что задумал Тросси, тоже чрезвычайно логично. Я подумаю, хорошо? А что будет с Ричем? С Ричардом Граем?
– Что будет завтра, не знаю. А сейчас я уйду, и он свалится вам в объятия, правда, в несколько пришибленном виде. Если надо, оттащите его к врачу, а лучше влейте пару стаканов коньяка. А еще лучше – оставьте в покое. Надеюсь, у парня хватит ума не верить ни одному вашему слову!
– Слова не всегда нужны.
– Угу. Если есть хорошая обувь и шелковое белье. Счастливо оставаться, товарищ капитан!
– Четверть века без вас определенно пошли на пользу вашему alter ego. Только с чего вы взяли, что виртуал – именно он?

Крупный план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 
Сон

Генералы обедали. Неспешно, основательно, тщательно прожевывая и аккуратно глотая. Алюминиевые ложки постукивали о металл больших тяжелых мисок. Повар в серой форме и ослепительно белом фартуке стоял на подхвате, чтобы не опоздать с добавкой, ушлые репортеры деловито щелкали «Лейками». Генералов не смущала суета. Они обедали. Питались. Принимали пищу. Новые чистые гимнастерки, застегнутые на все пуговицы, звезды в петлицах, выбритые до синевы щеки.
– Mein Gott! Oh mein lieber Gott!  – еле слышно вздохнул Липка. – И не подавятся!
Я незаметно сжал его руку. Пехотный майор Вермахта, изъясняющийся по-русски прямо в штабной столовой 9-й танковой дивизии – сам по себе нонсенс. Но у Фёдора – Теодора фон Липпе-Липского – по крайней мере, документы не фальшивые. Предъявлять же то, что лежит у меня в нагрудном кармане, можно лишь в крайнем случае, и то предварительно расстегнув кобуру.
Табельный «Вальтер» я убрал подальше, заменив его привычным «бельгийцем» Browning M1906. Пока, вроде, не заметили.
…Ерунда! Я никогда не надевал немецкую форму! Никогда! Но почему я это все вижу? Это чушь, этого никогда не было!..
Генералам между тем подали второе, что вызвало оживление у сотрудников 691-й роты пропаганды, окруживших стол. Снова щелчки камер, негромкие команды, деловитая рабочая суета. Генералам это нисколько не мешало. Они обедали. Питались. Набирали калории.
Слева – бывший командующий 12-й армией РККА Понеделин, справа – бывший командир 13-го стрелкового корпуса Кириллов. В петлицах – по две звезды, если вместе сложить – восемь штук, на целое созвездие хватит.
Уманский «котел» перестал существовать. Две армии погибли, убитых не смогут пересчитать и через семьдесят лет. Фронт прорван, гансы форсируют Днепр, а этим двоим немецкий повар наливает тягучий розовый кисель.
– Ich kann nicht mehr!  – Липка поморщился, поправил туго застегнутый ворот. – Сейчас, ей богу, стошнит!..
Стоящий рядом ефрейтор с фотокамерой взглянул на нас с явным интересом. Наверняка понял и взял на заметку. Может, прямо отсюда козликом поскачет – докладывать по начальству. Надо бы заняться этим ушастым, пока не добежал до ближайшего контрразведчика…
Нет, не надо! Нам с Фёдором глубоко плевать – и на ефрейтора, и на контрразведку, и на саму Смерть.
Бывший штабс-капитан Алексеевского полка Фёдор Липа погиб в июле 1942-го под Старобельском.
Бывший штабс-капитан Алексеевского полка Родион Гравицкий погиб в июле 1944-го на плато Веркор.
Ни хрена они нам не сделают! Но, черт возьми, почему я здесь? Почему я это вижу? Это не мое! Не моя память – и жизнь не моя!
– Lass uns gehen! 
Во дворе было посвободнее, хоть и не намного. Посреди – крытый грузовик с большой белой буквой «К» на борту, возле забора – два десятка пленных под конвоем скучающих тыловиков, очередная пожива для стервятников-«пропагандистов». Не генералы, конечно. Их кормить из офицерского котла не станут, парикмахера с «золлингеном» не пришлют.
– А нашим раненым револьверы выдавали, – негромко проговорил мой друг. – Помнишь, Родион? Никто не хотел живым в плен к большевикам попадать. А эти!..
Оглянулся, скользнул взглядом по тихим, безразличным ко всему красноармейцам.
– С них-то взятки – гладки, нижние чины, серая кость. Но генералы! Даже если попал в плен, не успел пулю в сердце вогнать, дерись до конца, хоть кулаками, хоть ложкой! А они позируют, мордами наетыми торгуют, да. Солдатиков сейчас в лагеря гонят, все дороги забиты, а их красные превосходительства жрут!
Шевельнул губами, словно желая сплюнуть. Вынул платок, долго протирал потную шею.
Спорить с мертвым другом не тянуло, но он сам выбрал тему.
– Ты этого хотел, Липка. Хотел отомстить, пустить кровь большевикам, натравить на них немцев. Сам же говорил: пусть враги бьют врагов. Потому ты и пошел в Вермахт, и не в интенданты, в шпионы. У тебя все получилось. Вот она, кровь, целое море, и через сто лет не забудется! За каждого нашего, кто погиб на гражданской, уже воздали сторицей. Но Сталин все равно победит, большевики дойдут до Берлина, превратят его в щебень, а мы с тобой навеки останемся предателями. Ты и я, хотя меня здесь не было в августе 1941-го. Я ничего этого не видел! Это твоя память, не моя!..
Теодор фон Липпе-Липский равнодушно пожал плечами:
– Может, и моя, да. Но ее, как ты заметил, вполне хватило на двоих. А может, ты просто забыл, Родион?
…Нет, нет, я не забыл. Меня здесь не было, не было, не было!
– Насчет же предательства… Кого мы предали? Нельзя предать врага. Я подданный Российской Империи, присягал Государю и Отечеству. На этих хамов мне плевать, они – даже не русские, просто глина, которую не успели обжечь. Троглодиты… Мне их не жалко, пусть получают по полной! Но я думал, что они хотя бы будут сражаться, да. Черт! Всё по Достоевскому. Нация умная-с покоряет нацию глупую-с. Иногда хочется застрелиться…
Голос Липки еще слышен, но лицо уже размылось, превратившись в бесформенную маску с пустыми черными глазницами. Серый мундир обратился в обгорелые лохмотья, кожа на руках сморщилась, потемнела, в разрывах показалась желтая кость.
– Мне повезло больше, чем тебе, Родион. Я очень вовремя погиб – и погиб навсегда. Не дай Господь вернуться! Когда я умирал, то все пытался понять, ошибся ли я, а если ошибся, то в чем. Так и не понял. И хорошо, sehr gut, ja . Только я все равно возвращаюсь – сюда, в этот проклятый день. День моего триумфа, моей победы. Никогда не думал, что это будет так страшно. Такой он, ад! Hölle … Преисподняя для победителей.
Голос становится тише, серый туман подступает к самому лицу. Можно не отвечать, Липка не услышит.
Фёдор Липа погиб.
Очередь за мной.
– Спасибо, Арнольд!..
Я отдал флягу, прополоскал соленый от крови рот. Сплюнул тугую вязкую слюну, поправил повязку на голове.
Привстал.
За бруствером окопа – никаких перемен. Несколько мертвецов, обгорелая мятая трава, вывернутые взрывами серые камни, неровная горная гряда вдали. Воздух полон трупным смрадом и пороховым дымом, на руках и на одежде – кровавая грязь.
Плато Веркор. Департамент Верхняя Савойя.
– Еще минут десять, – невозмутимо констатировал Арнольд, вставляя диск в пулемет. – Потом снова полезут. Как ты их назвал, Ричард? Туркестанцы?
Мы перешли с Арнольдом на «ты» час назад. Напоследок.
– А еще татары. И какой-то 501-й штрафной батальон СС. Собрали всякую погань… Знаешь, Арнольд, пока я был без сознания, мне черт знает что привиделось. Будто уже наступил 1945-й год, русские у Берлина, а я почему-то снова в Эль-Джадире. Тебя нет, ты давно погиб, а я о тебе ни разу даже не вспомнил. Извини!
Мой друг рассмеялся.
– Русские у Берлина? Тогда, так и быть, прощаю. Да и что меня вспоминать? Пара строчек в приказе будет – уже хорошо. От большинства людей остается только черточка между датами.
Внезапно, став очень серьезным, поглядел прямо в глаза:
– А меня кто простит, Ричард? Я отвечаю за твою безопасность, ты – специальный представитель Французского Национального комитета, тебя послал сюда де Голль. Одну атаку еще отобьем – и всё. Ты отказался улететь, я не смог тебя заставить…
Я выдержал его взгляд.
– Вышел новый устав, лейтенант? Тот, в котором приказы обсуждаются? Лучше дай папиросу.
На его портсигаре я заметил свежую вмятину. Поглядел на гимнастерку, на разодранный нагрудный карман.
– Попали, – Арнольд слегка поморщился. – Ребра болят, но дышать можно. Ничего, до следующей атаки доживу… Ричард, я понимаю, что такое приказ. Просто обидно! Францию вот-вот освободят, наши всюду побеждают. А здесь… Обидно!
Я вновь выглянул из окопа. Трава, мертвые тела, равнодушные горы вдалеке. Здесь – поражение. По крайней мере, так запишут в учебниках.
– Приказы командования не обсуждают, Арнольд. Но я тебе кое-что объясню…
Я присел на дно окопа, прислонившись затылком к горячей сухой земле. На душе было неспокойно. Я мог бы отправить Арнольда на последнем самолете. Предлог нашелся бы, в крайнем случае, прострелил бы парню ногу. Но я оставил его здесь, на верную гибель. Жан Марселец и Антуан Прево мертвы, и никто не должен узнать, как подобралась к ним смерть. Вся группа «Зет» уже погибла, Арнольд и я – последние.
Если уходить – то прямо в легенду.
– Все очень просто, Арнольд. То, что боши проиграли, стало ясно после Сталинграда и Тобрука. Но разбить Адди и его банду – полдела, надо еще поделить Европу. Сталин не прочь взять все, вплоть до Ла-Манша. Ты как, не против?
Командир группы «Зет» покачал головой:
– Я из очень религиозной семьи, Ричард. Коммунисты? Нет! Моих родственников в СССР арестовали. Они исчезли – все, даже дети. К счастью, Сталин далеко…
– Зато коммунисты близко! – перебил я. – Во Франции они популярны, у них полно оружия. Рядом Италия, где их тоже много, за ней Югославия, а там уже и до России рукой подать… Дай флягу!..
Я отхлебнул воды, провел языком по сочащимся кровью деснам.
– Здесь, в Верхней Савойе, французские коммунисты собирались провозгласить Четвертую Республику – Французскую Советскую Социалистическую. План назывался «Монтаньяр», он был очень хитро составлен. Де Голлю обещали создать плацдарм для грядущего освобождения Южной Франции, он поверил, попросил союзников подбросить оружие, прислал несколько сот добровольцев. В результате коммунисты организовали в Веркоре целую бригаду. А дальше – просто. Создается новое государство, правительство обращается к Советам за помощью, те перебрасывают по воздуху несколько тысяч «красных» итальянцев и сербов, а заодно и своих «инструкторов». В результате Сталин получает плацдарм в самом сердце Европы. У де Голля нет сил, чтобы начать гражданскую войну, англичане же с американцами далеко.
Арнольд, забрав у меня флягу, намочил платок, провел по мокрому от пота лицу.
– Политика – большая мерзость, Ричард. Как хорошо быть просто солдатом!
– Не надейся. Мы с тобой в Эль-Джадире не зря время тратили. Мне удалось разговорить одного коммуниста, помощника Алена Рея, командира всех сил Веркора. Парень из самых «красных», но язык за зубами держать не умеет. В результате де Голль все узнал и разработал свой план. Мне не по душе этот носатый, но я согласился помочь. Остальное, Арнольд, ты видел.
Мой друг взглянул недоуменно:
– Я? Что я видел? Мы с тобой дважды сюда выбирались, помогали перебрасывать оружие…
Я улыбнулся.
– Точно! А еще я обещал подкрепление из Алжира, создание здесь, на плато, специальной авиагруппы, а главное – всяческую поддержку союзников, включая американский десант. Заодно постарался собрать в Веркоре все «красные» отряды, в том числе и советских партизан – чтобы их потом по горам не отлавливать. Ален Рей мне поверил, иногда я умею быть очень убедительным. Месяц назад, сразу после высадки в Нормандии, здесь было объявлено о создании «Свободной Республики Веркор», в случае успеха она быстро стала бы Советской. Коммунисты смело ввязались в бой, рассчитывая на то, что идиоты из Французского Национального комитета ничего не видят, не слышат и не понимают – а потом очень удивлялись, что никто не стал их Свободной Республике помогать. Немцы перебросили сюда эсэсманов и прочих туркестанцев, в результате чего здешняя Совдепия так и не смогла вылупиться. Враги уничтожили врагов! Такая вот история. Тебе по-прежнему обидно, Арнольд?
Он долго молчал. В руке дымилась забытая папироса.
Наконец поднял голову:
– Выходит, мы предатели, Ричард? Из-за нас с тобой погибло несколько тысяч патриотов?
– Заговорщиков и их пособников! – отрезал я. – Мы выполнили приказ Национального комитета. Идет война, лейтенант. Пока немцы громили Веркор, союзники освободили Марсель и Руан, скоро они будут в Париже. Ты разве хотел чего-нибудь другого?
Арнольд отвернулся, затоптал окурок, поглядел вверх, в жаркое белесое небо.
– Люди, которых я убил в Эль-Джадире и Касабланке… Тогда я не задавал вопросов, но сейчас спрошу. Они были предателями, Ричард? Или ты тоже выполнял приказ? Интересно, чей?
Я пододвинул поближе Sten. Двадцать пять «маслят» в магазине – все, что осталось. И еще «браунинг», два магазина – двенадцать патронов.
– Желаешь знать ответ, Арнольд? А он тебе нужен? Если хочешь, слушай. Жан Марселец никого не предавал, но он был бандитом, а Свободной Франции ни к чему такие герои. Победа должна быть чистой! Комиссара полиции мы прикончили, чтобы списать на него все грехи, в том числе и наши с тобой. Заодно сделали начальником Прюдома, он – сволочь, зато сидит на прочном поводке. Антуан Прево был замечательным парнем, но слишком честным, его показания раскрыли бы всю нашу кухню. Ни нам, ни Национальному комитету не нужна такая огласка. Про кого рассказать еще? Про тех, кого ты пристрелил в Касабланке?
– Хватит! – резко перебил он. – Не думал, что придется так умирать. Какая мерзость!.. Будь ты проклят, Ричард! Будьте все вы прокляты!..
Привстал, выглянул из окопа.
– Как ты говоришь, «amba»? Идут! Жаль, что нас не убили полчаса назад!..
Я сделал последнюю затяжку и взял в руки Sten.
…Еще ни разу не приходилось умирать во сне. Может, поэтому я наговорил много лишнего. Тогда, на плато Веркор, Арнольд так ничего и не узнал.
Мой друг погиб, не успев никого проклясть.

Общий план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

– Вы, мсье Грай, стало быть, кофейку хлебните. Горячий, ребята только что из бара принесли. Оно и полегчает. И мы с вами за компанию.
Знакомый рыжеусый «ажан» деловито расставлял фаянсовые чашечки прямо на огромном деревянном ящике. Таких на причале было несколько: тяжелых, обитых ржавыми железными полосами. На боках – только номера. Этот, стоявший чуть в стороне от прочих, значился «№ 11».
Полицейские были всюду – и возле темной гладкой воды, и у входа в таможню, и здесь, возле ящиков. Держались, однако, в отдалении, не пытаясь подойти. С Ричардом Граем остались двое: рыжеусый сержант, доставивший его из гостиницы, и второй, тоже памятный, с большими пшеничными усами. Власть центральная и власть местная.
– Пейте, пейте, мсье! Принес бы чего покрепче, так нельзя. Приказ, можно сказать, строжайший.
Тот, что носил пшеничные усы, многозначительно усмехнувшись, извлек из кармана черного форменного плаща внушительного вида флягу. Рыжий быстро оглянулся, прокашлялся.
– Как бы не влетело! Комиссар с утра рвет и мечет, давно его таким не видел. Ну, давайте, только по глотку. Мсье Грай, вы первый!
Бывший штабс-капитан, не став спорить, взял флягу. Руки слушались, но в голове по-прежнему стучали тяжелые стальные молоты. Мир казался смутным, расплывчатым, словно в перевернутом бинокле. Усатые лица, три чашки на потемневшем от дождя мокром дереве, а дальше – неровная серая стена.
Ночь он не помнил. Вроде бы и спал, и даже видел сны, но утром еле заставил себя встать. Голова кружилась, кровь била в виски, руки с трудом справлялись с пуговицами, рубашка казалась сделанной из камня.
Не выдержав, он упал на кровать и пролежал до полудня, глядя в скучный белый потолок. А потом зазвонил телефон. Дежурный из комиссариата сообщил, что служебное авто уже выехало, дабы доставить «мсье Грая» в порт. Предупреждая вопрос, пояснил: патрульный катер заметил «Текору». Бразильский «контрабандист» решил не ждать вечера.
Во фляге оказалась привычная местная граппа. Глоток обжег горло, зато серая стена тут же отступила, освобождая простор: причал, скучные зимние чайки, черные силуэты полицейских, пустое темное море…
Неясный силуэт корабля. Не у горизонта, но все еще далеко.
«Текора».
– Я так и знал, мсье Грай, что вы не зря сюда приехали, – сержант с пшеничными усами, отхлебнув от души, принялся набивать маленькую трубку-носогрейку. – Как только вас на сходнях увидел, ровно, стало быть, неделю назад, так и подумал. Помните, я тогда еще десять франков проиграл? Чутье у меня, мсье! Потом арабы, которые в вас стреляли, теперь это…
Ричард Грай невольно улыбнулся.
– Всё шпионов ищете? Политическое дело?
– А чего их искать, мсье? – «ажан» с довольным видом огладил усищи. – Прямо сюда, вон, жалуют!
Рыжеусый вновь многозначительно кашлянул, призывая к бдительности. Но и сам не удержался.
– Вы, мсье Грай, признаться, прямо как в воду глядели. Не зря у вас к кораблику этому интерес, значит, имелся. Куда там нашим горе-сыскарям! Того и гляди, вашу фотографию к стенке пришпиливать придется.
Служивые переглянулись, исполняясь чувством собственной значимости. Бывший штабс-капитан не стал спорить, прикинул, что в происходящем есть нечто неправильное. В порт нагнали «ажанов», не забыли прислать за ним авто. А где начальство? Неужели друг Даниэль столь нерасторопен? Ему бы сейчас бегать, суетиться, оглаживать усики…
И соотечественников нет. Им тоже не слишком интересно.
…Прошлый вечер помнился плохо, обрывками, кусками разрезанной киноленты. Он что-то лишнее наговорил Мод, но она не обиделась, отвезла на такси в гостиницу, принесла лекарство, долго сидела у кровати. Запомнились ее глаза – именно так смотрят на умирающих.
А может, женщина тоже ему приснилась – вместе с городом и всей его жизнью в чужом серо-черном мире? И вместе с «Текорой», неумолимо идущей прямо к причалу?
…Ночь, туман над морем, пустая палуба, холодный мокрый металл под руками. Да сходил ли он на берег? Сейчас сон закончится, он вновь окажется на палубе бразильского «голландца», пройдет коридором, полным призраков, откроет белую дверь, ведущую в никуда. «Друг мой, друг мой, я очень и очень болен…»
Нет, не болен! Пора назвать вещи своими именами. Он умер – и не воскрес.
Тот, кто был и Ричардом Граем, и Родионом Гравицким, давно уже понял, что винить некого. Он попытался рискнуть – и проиграл. Какая теперь разница, кто взглянет на тебя из зеркала?

– Начальство! – коротко бросил рыжеусый, выглянув из-за ящика. Второй «ажан», поспешив выбить о каблук трубку, приосанился, огладил усы. Ричард Грай не сдвинулся с места, лишь покосился в сторону близкого океана. «Текора» была уже недалеко, над трубами вился еле заметный дымок, острый нос уверенно резал невысокие темные волны. Ближе к вечеру распогодилось, розовое предзакатное небо казалось чистым и удивительно спокойным.
– О! Вот и Рич! Слава богу, с тобой ничего не случилось. Знаешь, я с утра только и делаю, что волнуюсь. Да-да-да! У меня даже сердце схватило, представляешь? Давно не болело, а вот сегодня…
Даниэль Прюдом, комиссар полиции славного города Эль-Джадиры, жестом отогнав вытянувшихся по струнке «ажанов», подошел совсем близко, заглянул в лицо.
– Ты тоже грустный? Тебе уже, значит, сказали? Честное слово, я не виноват! Да! Мы всё делали по инструкции, я лично наблюдал…
– Рич! Гершинин умер.
Он резко обернулся. Мод стояла рядом с невозмутимым майором. Курила, смотрела куда-то вбок.
– Мы только что из больницы. Сердце остановилось час назад.
Бывший штабс-капитан кивнул, прикрыл глаза. Темно…
– Ну, умер. Все мы смертны, Рич! Да-да-да! И с этим ничего не поделаешь. Мы его кормили каждые два часа, из ресторана еду носили. Да! Кто ж его знал, что у него сердце такое слабое, почти как у меня? Рич, я не виноват! Не виноват, слышишь?
Голос друга Даниэля доносился откуда-то из несусветной дали. Слова исчезали, теряли смысл, разлетаясь на мелкие осколки.
– Врачи очень старались, я всех собрал, за кардиологом машину отправил. Рич! Рич!.. Мадам! Господин майор! Вы побудьте с моим дорогим другом, а я пробегусь, погляжу, все ли готово. Да! Не время горевать, впереди – самое главное!..
Голос исчез, темнота осталась. И ничего не было в темноте.
«У красных тысячи штыков, три сотни нас. Но мы пройдем меж их полков в последний раз…»
Наконец он открыл глаза, надеясь увидеть Мод. Увидел совсем не ее и пожалел, что расстался с темнотой.
– Гершинина допрашивали всю ночь, о-о-от… Можете мне не верить, гражданин Гравицкий, но я этого полицая предупреждал. Заморил подследственного, штукарь! Вредительством, о-о-от… Вредительством пахнет!
«Баритон» ронял слова, словно плевался. Внезапно почудилось, что майору смертельно надоела его роль, он играет через силу, на грани омерзения.
Бывший штабс-капитан отвернулся, нашел взглядом женщину:
– Простите, Мод! Вчера на меня что-то нашло, не помню даже, что я говорил. Может, вы правы, я и в самом деле болен.
Она не ответила. Достала из сумочки пачку «Галуаз», долго щелкала зажигалкой. Зато отозвался неутомимый Сонник.
– А это, знаете, хорошо, о-о-от… Каяться начинаете, гражданин Гравицкий? Правильно, правильно, о-о-от… Протокол – он слезу любит. И не думайте, что мы без понимания. Это ваш полицай людей на допросах в гроб вгоняет. Наше советское следствие гуманно, о-о-от… Думаю, надо вас, гражданин Гравицкий, от участия в операции освободить, по состоянию, значит, здоровья, о-о-от…
– Что?!
Одновременно вырвалось – и у него, и у женщины. Сигарета упала на грязный бетон. «Баритон» же только пожал плечами.
– А чего вы удивляетесь, товарищи и граждане? Гражданин Гравицкий заболел, о-о-от… Зачем же его примучивать?
– У нас приказ, товарищ майор! – резко выдохнула Мод.
– У вас, – Сонник внезапно улыбнулся. – Я, товарищ капитан, ваших приказов не получал, о-о-от… У меня подследственный болен. Давайте, Родион Андреевич, я вам такси вызову. Отправляйтесь прямо в больницу, о-о-от… Я попозже подъеду, узнаю, что и как.
Женщина медленно расстегнула сумочку. Ричард Грай шагнул вперед, но майор взял его за локоть.
– А не надо, гражданин Гравицкий. Товарищ капитан сейчас подумает – и решение правильное примет. Из трех фигурантов один уже умер, о-о-от… Хотите и остальных потерять?
Мод отступила на шаг, закусила губу:
– Самолет ждет, товарищи. Если мы не доставим Тросси в Москву… Понимаете, что будет с нами со всеми? У меня семья, у меня сын…
Бывший штабс-капитан согласно кивнул.
– У бедняги Гершинина тоже была семья. Мод! Отсюда мы Тросси не заберем. Пусть его увозят в комиссариат, а я поговорю с Прюдомом. Если понадобится, захватим полицая с собой.
– А вот это уже план, о-о-от… – подхватил Сонник. – Правильно делаете, гражданин, сотрудничество со следствием вам непременно зачтется… Все, разговор закончен, сюда полицай идет, о-о-от… Надеюсь на вас, Родион Андреевич!
Ричард Грай поглядел на море. «Текора» подошла совсем близко – громадная черная тень на фоне заката.
Гудок…

Корабль нависал огромной темной горой. Трап уже спустили, но пассажиры не спешили на берег. Два равнодушных матроса наверху, двое «ажанов» внизу, на причале, остальные отошли подальше. Ричард Грай вернулся к ящику № 11, достал пачку «Фортуны», щелкнул зажигалкой.
– И мне тоже, – Мод наклонилась, поймав сигаретой трепещущий бензиновый огонек. – Я вам не ответила, Рич, не хотела при нем, при майоре. Вам незачем извиняться. Прошлым вечером мы очень интересно поговорили, но потом вам стало плохо, и я отвезла вас в отель. Так что забудьте, ничего не случилось.
– Ничего не случилось, – повторил он, не отводя глаз от трапа. – Любимая присказка старины Даниэля… Знаете, Мод, я вам, пожалуй, помогу. В этом мире все чего-то боятся, Прюдом – не исключение. Теперь мне незачем жалеть этого типа.
Женщина коснулась губами его щеки, улыбнулась.
– Чуть не сорвалась! Сонник вцепился в вас, как клещ, отпустить боится. По-моему, он к вам, Рич, неравнодушен.
– Лет через семьдесят ему бы посочувствовали. Смотрите-ка, Мод, уж не Тросси ли это?
На трап ступил человек. Длинное темное пальто, широкополая шляпа, в руке – саквояж, под мышкой – зонтик. Шагнул, оглянулся, неуверенно двинулся вперед.
– Пойдемте! – выдохнула женщина. – Если не он, то очень похож. Думаю…
Договорить не успела. Черная тень, вынырнув из-за соседнего ящика, метнулась к трапу. Обогнула ближайшего «ажана», сильным толчком сбила с ног следующего. Еще двое полицейских кинулись наперерез…
– Господи! – Мод выхватила из сумочки пистолет. – Только бы не… Только бы…
Выстрел! Хлесткий, с оттяжкой, с долгим хриплым эхом. Человек на трапе остановился, словно наткнувшись на невидимый барьер.
Замер.
И в тот же миг выстрелы ударили вновь. Револьверы «ажанов» били в упор, без жалости, не переставая. Тень упала, но полицейские продолжали расстреливать лежавшего, пока кто-то не крикнул: «Стойте! Стойте! Только живым! Живым!..»
Бывший штабс-капитан даже не пытался пробиться сквозь плотное людское кольцо. Он спешил к трапу. Человек с саквояжем и зонтиком по-прежнему стоял почти на самом верху, словно чего-то ожидая. Но вот с негромким стуком упал на ступени зонтик.
Саквояж…
Тело, словно потеряв опору, мягко скатилось вниз, на серый бетон причала.

* * *

…Узкий, похожий на щель, рот, длинный подбородок, острые, словно прилипшие к черепу уши. Светлые усы, волосы бобриком, брезгливая гримаса на побелевших губах.
– Тросси, – вздохнула Мод, – Точно такой же, как на кладбище.
Ричард Грай кивнул, вспоминая фотографию.
– Да, и тоже мертвый.
Склонившийся над телом «ажан» расстегнул пальто, прикоснулся к черному от крови пиджаку. Единственная пуля вошла точно в сердце.
– Готов…
Бывший штабс-капитан, обернувшись, посмотрел на полицейских, по-прежнему суетившихся возле лежавшего на бетоне стрелка.
– Пойдемте, Мод, поглядим на второго.
Женщина, спрятав бесполезное оружие, зябко повела плечами.
– Поглядим…
Их пропустили, хотя и не сразу. Знакомый рыжеусый сержант ретиво отгонял сослуживцев от тела, то и дело повторяя: «Врача! Ребята, тащите сюда врача!» Среди растерянных полицейских Ричард Грай заметил Сонника. «Баритон» стоял с самым равнодушным видом, поглядывая в темнеющее небо.
Человек лежал на спине. Пули пробили пальто, разорвали щеку, простреленная шляпа каким-то чудом все еще держалась на голове. Рядом с телом белели выпавшие из кармана резные шахматные фигуры. Конь, ферзь, пешка…
В широко открытых темных глазах плавала боль. Губы неслышно двигались.
– Что же ты наделал, Деметриос? – прошептал бывший штабс-капитан. – Что ты наделал!
Грек попытался привстать. Захрипел, с трудом выговорил несколько непонятных слов, устало прикрыл глаза… Подбежавший врач в белом халате долго щупал пульс, прикладывая ухо к окровавленной груди. Затем приподнял веко, встал, развел руками.
Деметриос закончил игру.
– Это он по-своему, по-гречески выразился, – рассудил один из полицейских. – Вроде бы из Библии что-то.
Второй знаток согласно кивнул.
– Из Евангелия от Луки, только слова переставил. «Нынче же буду с тобой в раю».
Ричард Грай не спешил уходить. Стоял, смотрел. Тело уложили на носилки, накрыли простыней. Унесли. Кто-то из «ажанов» подобрал резные фигурки. Знатоку настольных игр они уже не понадобятся, в раю наверняка есть лишний комплект шахмат для разбойника благоразумного.
– Надо поговорить, – шепнула Мод. – Выбираемся отсюда. Рядом еще один причал, там не так людно.
– Поговорить? – повторил он не думая и тут же почувствовал, как в бок ему ткнулся ствол пистолета.
– Идите первый и не вздумайте проявлять инициативу. Стреляю сразу!..
Он посмотрел на небо и понял, что солнце уже зашло.

Бетон был завален привычным портовым мусором: щепки от разбитых ящиков, промасленное тряпье, вездесущие осколки бутылочного стекла. Тут давно не убирали, половина причалов пустовала еще с начала войны. Бродячие собаки – и те исчезли, перебравшись туда, где сытнее.
За громадой волнолома их встретила тишина. Шум остался вдали, здесь же слышался лишь негромкий голос зимнего моря. Слева – ровная линия причала, справа высокая бетонная стена. Ящики, почерневшие от времени деревянные бочки, ржавое бесформенное железо, забытый, никому не нужный якорь с обрывком цепи.
Серые нестойкие сумерки…
Ричард Грай шел спокойным размеренным шагом, не смотря по сторонам и не пытаясь оглянуться. Он ничуть не волновался, лишь где-то в самой глубине неслышно плескалась горечь. Друг Даниэль прав – ничего особенного не случилось, Мод честно предупреждала. «Это могу быть я, это может быть ваш лучший друг, нищий-араб на улице, патрульный полицейский».
И все-таки это она. Никому не доверила! «В ранний час пусто в кабачке, ржавый крюк в дощатом потолке, вижу труп на шелковом шнурке…»
– Идите к воде, – негромко велела женщина. – Станьте лицом к морю и не поворачивайтесь.
Он вновь не стал спорить. Повернул направо, подошел к самой бетонной кромке. Океан потемнел, лишь над самым горизонтом еще светилась узкая белая полоса. Очень хотелось курить, но Ричард Грай решил не искушать судьбу. Нервы у Мод наверняка на взводе, лучше не давать лишнего повода.
В конце концов, она сказала – «поговорить». Всего лишь поговорить, не больше.
Равнодушно шумело море, невысокие волны бились о бетон, отступали, вновь шли на приступ. Сзади было тихо. Бывший штабс-капитан, не выдержав, все-таки сунул руку в карман, где лежала коробка «Фортуны».
– Потом, – поняла его Мод. – Покурим вместе. Сейчас – вопросы.
Он невольно усмехнулся, благо, она не видела его лица. «Потом»! Неглупый ход, маленькая морковка в конце короткого пути.
– И кто будет спрашивать?
– Я! – отрезала женщина. – Кем был этот человек? Почему он убил Тросси?
Мужчине захотелось обернуться и поглядеть ей в лицо. Грубо слепленная маска в яркой косметике…
– Его звали Деметриос, моя любопытная Мод. Он был вором, спекулянтом, контрабандистом и убийцей. Любил деньги и настольные игры, побаивался меня, но более всего хотел избежать ада. Ему, как и мне, уже показали, каким он бывает. А еще Деметриос знал, что такое техника кьяроскуро, и смог догадаться, что Тросси – никакой не главный. Остальное додумайте сами.
Сзади долго молчали. Наконец женщина вздохнула:
– Опять вы со своей мистикой, Рич! Намекаете, что главный пообещал этому греку рай? Такое будет плохо смотреться в отчете. Впрочем, и отчитываться не имеет смысла, операция провалена, а завтра должна погибнуть Москва.
– Еще Париж и Лондон, – напомнил он. – Переговоры вести не с кем, но я мог бы все-таки попытаться. Главный где-то здесь, думаю, бедняга Деметриос увидел его перед смертью…
– Хватит! Тросси и Гершинин мертвы, сейчас французы опомнятся и возьмутся за вас. Никакой Прюдом уже не поможет, слишком все страшно. Извините, Рич, но я солгала. Курить мы не будем, у меня мало времени.
Бывший штабс-капитан поглядел на исчезающую у горизонта белую полосу, зябко повел плечами. Времени и вправду нет. Зато есть ад, темный коридор с белыми дверям и мутными окнами. Рай ему не обещан.
– Один вопрос, Мод. Всего один, причем короткий.
– Давайте! – нетерпеливо бросила она. – Только короткий.
Внезапно он рассмеялся.

Потом, когда судьи меня спросили: 
«Его вы когда-нибудь всё же любили?» 

– Прекратите! – перебила Мод. – Так и умрете фатом! Помолились бы, что ли… Но если вам интересно: нет, не любила. Как мужчина вы не слишком привлекательны, предпочитаю любовников помоложе. Но у вас есть тайна, Рич. Это возбуждает, пугает, иногда просто сводит с ума… Жаль, ваша Ноосфера умрет вместе с вами.
Он закрыл глаза, чтобы не видеть ночи.
– Хорошо… Постарайтесь попасть в сердце.
Выстрел…
Холод ударил в грудь, но тут же отпустил. Боли не было, даже привычные молоточки перестали стучать в висках. Шли секунды, а он все еще стоял у самой границы воды и тверди. «Разве в том была моя вина, что цвела пьянящая весна, что с другим стояла у окна?»
Наконец он попытался вздохнуть. Открыл глаза.
– Ваше пожелание выполнено, гражданин Гравицкий. Прямо в сердце, о-о-от… Можете, значит, убедиться.
Ричард Грай нехотя повернулся. Мод лежала ничком, уткнув лицо в бетон. Руки раскинуты, рядом с сумочкой – пистолет.
– Не брал бы я женщин в разведку, о-о-от… – майор Сонник, спрятав свой «ТТ» в кобуру, шагнул ближе. – Сплошные, понимаете ли, эмоции. Любила, не любила… Верно вы ее, Родион Андреевич, на излияния раскрутили, я как раз и поспел. Как там поется? «Потом, когда судьи меня спросили…» Трибунала, видать, испугалась, решила концы обрубить и скрыться куда подальше. Только от нашего правосудия не так легко убежать, о-о-от…
Он не слушал и не смотрел, просто стоял спиной к океану в двух шагах от мертвой женщины.
Молчал.
– А я словно чувствовал, потому и хотел вас отсюда отправить, о-о-от… Ну что, гражданин Гравицкий, сегодня отдыхаем, а завтра с утра начинаем показания писать. Удачно, если между нами, вышло! Подельщики ваши очень вовремя, извиняюсь, дуба врезали, о-о-от… Можете пару лишних статей на них свалить, а там, глядишь, и чистосердечное оформим.
Ричард Грай покачал головой:
– Это все, что вас волнует? Тросси мертв, но его Меморандум никто не отменял. Майор… Роман Игнатьевич! Хиросимы еще не было, люди просто не могут понять, чем вы им грозите. Погибнут миллионы, десятки миллионов. И ради чего? Хотите превратить Рейх в Карфаген? Но это ненадолго, Историю, увы, не остановишь. СССР распадется не в 1991-м, а пятью годами позже. Стоит ли оно того? Конечно, эта Q-реальность – ваша, но люди в ней все равно настоящие. Не вы вложили в них душу! Дайте им прожить так, как им хочется. У вас есть рай, ад – и еще несколько десятилетий в запасе. Что еще надо?
Сонник сжал губы, нахмурился… Усмехнулся.
– Все-таки догадались! Как? Не отвечайте, постараюсь понять сам, о-о-от… Грек сообразил, что Тросси – не главный, и рассказал вам. А вы знали, что этот главный наверняка приедет в Эль-Джадиру и постарается быть поближе к, так сказать, эпицентру, о-о-от…
– Выбор был невелик, – согласился бывший штабс-капитан. – К тому же вы перестарались, уж больно мерзкий из вас получился следователь.
– Пытаюсь соответствовать, о-о-от… Вашу точку зрения я узнал, теперь познакомьтесь с моей. Я все-таки доведу дело до конца, о-о-от… Убедительно прошу не мешать, иначе отправлю обратно в ад. Вы вернетесь, но к тому времени все будет кончено…
Ричард Грай положил руку на ворот пальто, но майор покачал головой.
– Не пытайтесь, о-о-от… Даже если успеете выстрелить первым, со мной ничего не случится. Защита в режиме «В». Чтобы меня отправить в ад, понадобится, как минимум, трехдюймовка. Очень неудобно, признаться, о-о-от… Видите, как дышу? Зато ни местные, ни те, кого я пригласил, не могут мне ничего сделать.
– А те, кого не приглашали?
Сонник резко обернулся, но сзади никого не оказалось. Говорившая стояла слева – там, где секунду назад был лишь пустой грязный бетон.
– Защита в режиме «В» сильно ухудшает слух и координацию. Я здесь, майор!
Ричард Грай лишь покачал головой. Вот и не верь в мистику!
…Черное арабское платье-абайя, платок-шела на голове, темные перчатки. В руках – американский «райфл», M1 Garand. Незнакомое смуглое лицо, очень знакомые глаза.
«Баритон» наконец увидел гостью. Отступил на шаг назад, смерил взглядом.
– Неплохо, о-о-от… Могу узнать, кому обязан?
Девушка молча подняла вверх правую руку. Черная ткань сползла вниз, обнажая запястье. Белая чистая кожа – и серебряный, с чернью, браслет, почти незаметный в вечернем сумраке. Майор подошел ближе, кивнул.
– Ясно. Но все-таки хотел бы узнать причину.
Гостья, не опуская оружия, подошла к бывшему штабс-капитану, стала рядом.
– Лучше подумайте о последствиях. Я не прописана в вашей реальности, пули из моей винтовки – настоящие. Если не договоримся, отправлю вас в ваш же собственный ад. Вы вернетесь, майор, но к тому времени все будет кончено.
Поглядела на того, кто стоял рядом, улыбнулась.
– Я его все-таки нашла, Рич. Он даже не художник, просто безумец. Ну что, молодой господин, у вас вырос умный утенок?
Мужчина погладил ее по плечу.
– Вы очень вовремя, baby duck!
Сонник, немного подумав, застегнул кобуру.
– Мы все здесь безумцы, о-о-от… Гипносфера против Q-реальности, какой, однако, сюжет!.. Ладно, перемирие! Давайте отойдем, труп меня, признаться, нервирует.
Ричард Грай поглядел на гостью. Вместо ответа та поцеловала его в щеку. Майор покачал головой.
– Вас, Родион Андреевич, женщины просто осаждают, о-о-от… Не знаю даже, имеет ли смысл завидовать.
Улыбнулся – и первым шагнул в окружавшую их темноту.

Затемнение
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

– Дальше идти не стоит, еще заблудимся. Бедная Мод нас здесь не услышит.
– Ее звали Мод? Рич, вашей знакомой очень повезло, что она мертва!.. Майор, у меня два условия. Первое вполне очевидно: вы прекращаете свой эксперимент и позволяете вашему миру жить по его собственным законам. Вы творец, но все-таки не Бог, а убивать – это грех, не простительный ни в одной из реальностей. Если не согласитесь, ваша здешняя жизнь станет не слишком комфортной.
– Не надо угрожать, о-о-от… Вы показали мне браслет. Насколько я знаю, это пропуск на все «платформы» Гипносферы. Я вправе обратиться к тем, кто вам его дал. Едва ли ваши действия одобрят, о-о-от… Кстати, могу узнать, как вас зовут?
– Не можете. У меня нет имени. Желаете стать крестным?
– Признаться… Как-то неожиданно, о-о-от… В одном старом фильме была арабская дева-воительница, ее звали Зандра. Если вам нравится…
– Я подумаю, спасибо. И второе… Мы оба знаем, что Ричард Грай обречен. Извините, Рич, но иногда кошку надо называть кошкой.
– А утенка – утенком. Зандра… Красивое имя! Соглашайтесь.
– Рич, конечно, тоже виноват. Но я пришла не для того, чтобы взвешивать. Моя жизнь – маленькое пятнышко краски на картоне, но я отдам ее всю, чтобы человек, который мне очень дорог, не погиб. Я не слишком патетична?
– Н-нет… Я понимаю вас, о-о-от… Зандра… Пусть будет Зандра, хорошо? Я, конечно, безумец, как и все, кто уходит в Ноосферу, о-о-от… Но я еще и ученый. Поверьте, Зандра, я изучил все возможности…
– Роман Игнатьевич прав, baby duck. Я тоже ученый. Ничего сделать, увы, нельзя.
– А если мы втроем? А если поищем еще кого-нибудь? Ноосфера бесконечна, она населена людьми. Нам обязательно помогут!
– Стоит ли?
– Молчите, Рич, вы и так слишком много наговорили. Мир Неспящих, Гипносфера, Q-реальность – они очень разные, но все равно это части единого Мультиверса. Мы их свяжем, соединим, откроем новые пути. Не знаю еще как, но мы обязательно сможем. Это и станет настоящей победой над Смертью!
– Но только после того, как договоримся, о-о-от… Вы хотите от меня слишком многого, Зандра. Беру тайм-аут до завтра, если радио не сообщит о гибели трех столиц, значит, я согласен. Но ничего не обещаю, о-о-от…
– А я обещаю вам мир. Или войну, по вашему выбору. Если понадобится, прорвусь прямо в ад.
– Baby duck! Такое пока по силам лишь Одному.
– Знаю, Рич. Но мы все Его Образ и Подобие.
– На этот раз вы, пожалуй, перебрали с патетикой. Кстати, выбросьте подальше свою железяку, сейчас здесь будет очень шумно.

Крупный план
Эль-Джадира
Февраль 1945 года 

Свет фонаря ударил в глаза. Я закрылся ладонью, но все-таки опоздал. Желтый огонь проник под веки, сгустившись неровным тяжелым пятном.
– Стоять на месте! Никому не двигаться! Руки!..
Что делать с руками, я так и не понял, а посему предпочел последовать двум первым советам. Голос я узнал – кто-то из моих знакомых «ажанов», кажется, тот, что с рыжими усами. Никак нам с ним не расстаться!
– Господин комиссар! Господин комиссар!..
– Рич? Господин майор? Слава Богородице Лурдской! Парни, я побуду с нашими гостями, а вы идите дальше. Эти мерзавцы где-то неподалеку. Да-да-да! Ищите, ищите!..
Топот… Не иначе, парней здесь целый взвод. Друг Даниэль во главе сонма своих ангелов. Хорошо хоть не пристрелили по запарке.
– Рич! Ну, нельзя же так меня пугать! Вокруг сплошные мертвяки, а ты пропал. Да! У меня же сердце больное, я тебе говорил…
Я открыл глаза, моргнул несколько раз, прогоняя непрошенную желтую пелену. К счастью, фонарь теперь светил мне под ноги. Еще один, поменьше, горел в руках у Сонника. Прюдом был без кепи, форменное пальто нараспашку, волосы встрепаны…
Пастушка по-прежнему стояла рядом, но, к счастью, безоружная. Успела…
– Не стоит нервничать, Даниэль! Как видишь, все живы.
Комиссар чуть не подпрыгнул на месте.
– Все?! У меня уже четыре трупа!.. Четыре трупа, понимаешь? Да! Да-да-да! Это самая настоящая война! Седан! Марна!..
Повернулся к «баритону», посерьезнел лицом:
– Господин майор! Вынужден сообщить скорбную весть. Убита ваша переводчица. Уверен, это все та же банда Деметриоса. Да!.. Проклятые негодяи! Я вызвал подкрепление, мы оцепили весь порт. О-о! Я переверну здесь каждый камень, загляну во все бочки!..
– Советское руководство будет самым тщательным образом следить за ходом расследования, о-о-от… – без всякого выражения проговорил Сонник. – Хотелось бы предварительно взглянуть на черновик рапорта, господин комиссар. Многое будет зависеть от формулировок.
На этот раз его французский был безупречен, даже получше, чем у самого Прюдома. Но моему другу-приятелю было явно не до филологии.
– Формулировок? – чуть не застонал он. – О чем вы, господин майор? Операция провалена, сюда уже летит целая толпа генералов, какой-то министр – и все мое начальство в придачу. Да! Не удивлюсь, если они захватили с собой гильотину. О-о!..
Мы с майором переглянулись.
– Может, не все так плохо? – осторожно предположил я.
– Совсем не плохо, о-о-от… – перебил «баритон». – Фашистская агентура Эль-Джадиры попыталась поднять мятеж, который вы, господин комиссар, успешно подавили. Руководство заговорщиков обезврежено, о-о-от… Арестуйте обычных подозреваемых – и начинайте составлять рапорт.
– Правда?! – Прюдом изумлено моргнул. – Мятеж?! О-о, да! Конечно, мятеж! Да! Мятеж!!!
– А насчет Парижа и Москвы можете доложить, что появился некий шанс, о-о-от…
– Пятьдесят на пятьдесят, – вставил я. – Кажется, всех главных ты, Даниэль, прищучил. Те, что остались, едва ли решатся начать Армагеддон. Совесть не позволит.
Сонник поморщился, но не стал возражать. Я хотел уточнить насчет страшной банды бедняги Деметриоса, но вдруг понял, что очень устал. Утенок прав, я и в самом деле слишком много болтаю.
Между тем Даниэль, отморгав свое, решительно выпрямился.
– Да! Мы их победим! Нет, мы уже победили!.. Кстати!..
Его взгляд остановился на той, что стояла рядом.
– Она со мной, – пояснил я. – Надеюсь, ты обойдешься без лишних вопросов, друг Даниэль?
Комиссар открыл рот. Подумав немного, вернул челюсть на место, так ничего и не сказав. Пастушка же, внезапно улыбнувшись, что-то наспевно проговорила на незнакомом языке. Даниэль сглотнул, взглянул удивленно.
– О-о! Мадемуазель, кажется, читает стихи? Если бы Аллах распорядился прислать сюда переводчика…
Девушка пожала плечами:
– Вас услышали.

Мы скитальцы-каландары, нас связал один обет, 
Меж миров дороги ищем, а иных желаний нет. 
Кто любим – тот будет с нами, а врагов – простынет след. 

Прюдом, откашлявшись, провел рукой по встопорщенным усикам.
– В таком случае… Рич, говорю при свидетелях. Гони сюда франк!
И протянул ладонь.

Там, где лежала Мод, теперь было пусто. Вместо тела – неровный белый контур, наскоро выписанный мелом. Рядом скучал широкоплечий «ажан» в черном плаще. Я остановился, придержал Прюдома за локоть.
– Сочувствую, Рич, – понял он. – Интересная была женщина. Очень!
Я покачал головой.
– Не в этом дело. Бедняга Деметриос очень любил редкие игры, всякие японские шахматы, исландские шашки. А сейчас кто-то вмешался в нашу игру и начал сбивать фигуры бильярдным кием. Ты – редкая сволочь, Даниэль, но у меня никого не осталось в этом мире. Постарайся, чтоб хотя бы тебя не прикончили!
– О-о! – ничуть не обиделся он. – Хорошо сказано, Рич! Мне кажется, это может быть началом прекрасной дружбы. Но ты ошибаешься, у тебя полно доброжелателей. Да! Куда больше, чем ты думаешь. Пойдем, есть дело.
Белый контур остался за спиной, и мне сразу же стало легче. «Обе наши тени слились тогда в одну, обнявшись, мы застыли у любви в плену. Каждый прохожий знал про нас, что мы вдвоем в последний раз…»
Прощай, Лили Марлен!
– Рич! Рич! – на этот раз за локоть взяли меня. – Ты хоть смотри, куда идешь. Да! Свалишься в море, и лови тебя потом… Кстати, ты не боишься оставлять свою гурию в компании с этим русским?
Вначале я не понял, потом улыбнулся.
– Боюсь, и даже очень. Но, думаю, майор сумеет за себя постоять. В крайнем случае, убежит.
Впереди была черная громада волнореза. Мы возвращались к «Текоре», и я невольно замедлил шаг.
– Она неотразима! – вздохнул неунывающий Прюдом. – Эти восточные женщины! Пэри!.. Где бы встретить такую? О-о-о! Действительно, Рич, как ты ее нашел?
Я покосился на этого жизнелюбца.
– Придется подарить тебе картинку, друг Даниэль. Поглядишь на нее – и узнаешь все ответы. Только не испугайся.
Он заморгал, не понимая, но пояснять я не стал. «Текора»! Темный силуэт у причала, маленькие фигурки возле трапа, несколько авто, негромкий шум голосов. Как не хотелось возвращаться!
Кажется, Прюдом научился читать мысли. Остановился, покрутил головой.
– Все это не слишком весело, Рич. Понимаю! Я бы отправил тебя прямиком в гостиницу, а еще лучше – в больницу, к приличному врачу. Да! Но ты должен обязательно увидеть… Понимаешь, на «Текоре» были еще пассажиры.
– И что? – ничуть не удивился я. – Когда наступают последние времена, ад разверзается.
Друг Даниэль быстро перекрестился
– Не говори так, Рич! Даже если это, прости Дева Святая, правда. Не смей! Слышишь?

Желтый электрический свет, темные окна, портрет носатого генерала на стене, серая туша сейфа в углу, неистребимый запах пыли.
– Сюда, господин комиссар. Проходите, мсье Грай! Только не шумите.
…Она сидела за пустым казенным столом. Длиннополое темное пальто, нелепая круглая шапочка с вуалью, маленькая сумка. На краю столешницы – две черные перчатки. На нас не смотрела. Глаза закрыты, голова свесилась на грудь.
– Сомлела, – сержант с пшеничными усами негромко прокашлялся. – Странная мадемуазель, словно и не в себе. Паспорт американский, правильный, а визы нет. Мы ей кофе предложили, но мадемуазель отказалась.
Я не слушал. Не слышал. Хотелось закрыть глаза, шагнуть в спасительную тьму.
Прюдом взглянул нерешительно:
– Рич! Ты сам? Или лучше мне?
Не дождавшись ответа, провел ладонью по усам. Приосанился, шагнул к столу:
– Добрый вечер, дорогая мадемуазель Анади! Позвольте от имени французской колониальной администрации приветствовать вас в нашей славной Эль-Джадире!
– Меня зовут Адель Натали Дассин, – негромко проговорила она, не открывая глаз. – Я – гражданка США, прошу сообщить обо мне американскому консулу.
Даниэль обернулся, поманил, но я не сдвинулся с места. Комиссар поставил ближе стул, присел.
– Мадемуазель Анади… Простите, мисс Дассин. Здесь ваш знакомый, Ричард Грай, я его позвал. Да! Анади, я привел дядю Рича!
Девушка открыла глаза, ударила злым взглядом.
– Зачем? Я не хочу его видеть. Не хочу!..
В последний миг Прюдом успел отскочить – вместе со стулом. Стол я отодвинул сам.
– А тебя никто об этом не спрашивает!
Cхватил за плечи, рывком поднял, встряхнул от души.
…Господи! Да она выше меня ростом!..
– Как ты оказалась на этом чертовом корабле? Как? Говори, а то я из тебя душу вытрясу! Говори!..
&amp; не стала вырываться. Взглянула прямо в глаза, оскалилась.
– Какое тебе дело, Рич? Ты мне не сторож, а я для тебя – даже не дырка между ebljami. Надеюсь, когда ты умирал, тебе было так же больно, как и мне!
– Стойте! Стойте!..
Даниэль, каким-то чудом сумев оказаться между нами, толкнул меня в грудь, ударил кулаком о стол.
– Чтоб я такого больше не слышал! Ведите себя прилично, а то всех за решетку отправлю! Да!.. Мсье Грай, извольте вежливо поздороваться с нашей гостьей!..
Я поглядел на смешного усатого коротышку, подивился нелепости происходящего и вдруг понял, что серо-черный мир дает нам еще один шанс. Пусть призрачный, как и всё прочее в этой непредсказуемой Вселенной.
В мире Нуара нет места «хэппи энду». Но я не торопился увидеть последний кадр.
– Здравствуй, Адель. Ты выросла.
Она покорно кивнула, всхлипнула.
– Здравствуй, дядя Рич. А ты все такой же.

Крупный план
Финал
Прокатный вариант 

– Мне коньяк, – велел я бармену. – Девушке что-нибудь безалкогольное. Только не надо льда, холодно.
В этом заведении я еще не бывал. Похоже, открылись совсем недавно, все новенькое, словно только что отчеканенный «никель». Народу, несмотря на поздний час, немного, зато имелось большое черное пианино – и такой же большой негр при нем, тоже черный. Афроамериканец, скучая, лениво извлекал из-под клавиш нечто, весьма отдаленно напоминающее блюз.
Я кивнул &amp;, уже успевшей устроиться за столиком, и подошел к музыканту. Тот поспешил одарить меня белозубой улыбкой на все тридцать два.
– Что желает послушать, мсье?
Акцент был чудовищный, равно как и звуки, издаваемые инструментом. Но выбирать было не из чего.
– Play it again, Sam! 
– О, са-а-р! – охотно откликнулся он, переходя на столь же чудовищный американский. – Если бы все, кто называет меня Сэмом, платили хотя бы по пять франков, са-а-ар! А еще лучше – долларов…
Я положил «десятку» прямо на клавиши. Негр расцвел, словно черная роза Техаса.
– Если я – Сэм, то са-а-ар наверняка желает послушать «As Time Goes By». Все, я вам скажу, прямо-таки помешались на этой «Касабланке».
– Угадали, – кивнул я. – Но не тот огрызок, что поют в фильме. Знаете полный вариант? Его исполнял Фрэнсис Уильямс в спектакле «Добро пожаловать».
Массивная черная челюсть отвисла, но негр с невиданной ловкостью успел ее подхватить.
– Са-а-ар! Вот уже не думал, что в этих диких краях кто-то слыхал о нашем бродвейском шоу! Это же когда было, аж пятнадцать лет назад, са-а-ар. Для такого знатока, как вы, я бы сыграл и за доллар!..
Я подмигнул афроамериканцу и отправился за столик. Прозвучали знакомые аккорды. Музыкант, обладая невиданной чуткостью, запел именно в тот миг, когда я вручил &amp; позаимствованный у бармена цветок – местную кустовую розу.

Нам тесен Божий мир. 
Три измеренья – прах, 
Спешим, отринув страх, 
Искать судьбу 
В иных мирах. 

Прогресс вперед летит, 
Эйнштейн нам ворожит, 
Но мне милей мой старый дом 
И ветхий быт… 

– Твоей галантности хватит ненадолго, дядя Рич, – уверенно заявила &amp;, кладя розу на скатерть. – Я не против, можешь орать на меня и дальше. Только никогда не говори о Прошлом. Его уже нет – ни у тебя, ни у меня.
– Что-то больно мудрено, – чуть подумав, рассудил я. – Но пусть будет по-твоему.

Вечен луч солнца, 
Вечен блеск луны, 
Зов любви к сердцу, 
Вновь приход весны, 
Верный муж-друг 
Всегда вблизи жены 
На склоне долгих лет… 

– Через год мне будет восемнадцать, – немного помолчав, добавила та, которой я не смог выстрелить в затылок. – Я ни на что не намекаю, Рич. Могу уехать хоть завтра, могу остаться здесь, могу вернуться на «Текору». Я лишь хочу твердо знать, что живу с тобой в одном мире. Только сейчас я поняла, как это важно. Не отвечай! Ты все равно не скажешь ничего умного.
Она была права, и я промолчал. А песня все не кончалась.

Мой друг, запомни вновь — 
Любовь всегда любовь 
На сотни тысяч лет. 
В любви законов новых нет — 
Так создан свет. 
Все также я, любя, 
Твержу «люблю тебя», 
А ты молчишь в ответ. 
Так было, есть и будет вновь — 
Так создан свет. 

Общий план
Финал
Режиссерский вариант 

На мертвеце была черная эсэсовская форма. Не та, что носилась в «реале», а бутафорская, из старых фильмов «про войну». Рукава закатаны, на желтых костях – обрывки истлевшей кожи, лицо-череп, неровные прореженные зубы. Зато мундир новенький, только что из костюмерной. Кобура на поясе, вычищенные до зеркального блеска сапоги.
– Oberleutnant?  – череп весело скалился. – Вы уже здесь? Это есть хорошо! Гут! Можете считать себя mobilisiert  с этот конкретный Zeit !
– Пошел к черту, нацистский ублюдок! – отрубил Николай Александрович Гриневич 1957 года рождения, в иной же реальности – Родион Гравицкий, Ричард Грай или просто Рич.
Мертвец захохотал, взявшись за бока.
– Уже! Мы с вами Gewinn… Прибывайт на место. Verstehen Sie mich? Понимайт? Ха-ха! И теперь ваш долг, Oberleutnant, служить доблестный немецкий Райх!
Ряженое чучело выглядело настолько нелепо, что тот, кто стоял перед лицом Смерти, попытался улыбнуться. Тоже мне, «матка, курка, яйка»! А еще говорили: Ад!..
– Hölle, да – поняло его чучело. – Он и есть. А вы думайт, что Hölle – коридор с дверями? Ха-ха-ха! Коридор есть только Flur. Прихожая, verstehen Sie mich? Иллюзион, ja. А здесь самый настоящий Die Realität!.. Рье-аль-ност!
Мертвец щелкнул пальцами-костяшками, включая яркий солнечный день.
– Ап! Hölle… Ад – тоже есть ответвлений единый Мультиверс. Очьень смешно. Ха-ха!
Тот, кто был когда-то Ричардом Граем, невольно оглянулся.
…Высокая, выгоревшая от жары трава, синее, в легких перистых облаках небо. Степь. Колючая проволока.
Глубокий противотанковый ров.
Реальность…
– Там! – рука-кость метнулась в сторону проволоки. – Шталаг для Der russischen Kriegsgefangenen . Вы, Oberleutnant, со своей Zonderkomanden шиссен комиссарен, коммунистен унд руссише швайнен. Понимайт? Шиссен? Пу-пу!..
Родившийся в 1957-м выпрямился, вскинул вверх подбородок:
– Сдохни, с-сука! У меня все предки воевали, половина не вернулась. Я Присягу 22 июня принимал, гадина!..
День потух. С небес плеснула тьма, закружила водоворотом, поднялась к самому горлу.
Черно…
– Ну, зачем же так, господин Гриневич? – на этот раз говоривший изъяснялся по-русски чисто, без малейшего акцента. – Воевали ваши предки, но не вы. И где была ваша Присяга в 1991-м? Но не это главное. Вы решили прожить еще одну жизнь в чужом Времени, вам это позволили, однако за все полагается плата. Иногда приходится давать простые ответы на простые вопросы. За кого вы, господин Гриневич? За нацистов? За большевиков? За Свободный мир? При жизни вы достаточно ловко уходили от ответа, но здесь требуется определенность. Такое Время, увы. Или – или. Не желаете служить в зондеркоманде? Тогда отправляйтесь за проволоку, к большевикам.
– За проволоку! – отрезал он.
Тьма негромко рассмеялась.
– Не пытайтесь лгать – хотя бы самому себе. За проволокой придется умирать, господин Гриневич. От голода, от пули, от побоев. Шталаг – и в самом деле Ад. Умрете – отправитесь в известный вам коридор, станете тенью, развоплотитесь. А потом снова сюда. И так до самого конца Вечности. Ради чего? Большевиков вы не любите, русских тоже. Вслух вы, конечно, говорите не про народ, а про режим Путина, про великодержавный шовинизм, но в душе… Ваш идеал – Российская Империя, где великороссы были только глиной. Именно они поддержали большевизм и до сих пор боготворят Сталина. Эти големы опасны для всего мира – и прежде всего для самих себя. Так чего их жалеть?
Тьму вновь сменил день. Горячее солнце, пожелтевшая трава, запах потревоженной земли.
Шталаг…
Ворота были открыты, оттуда неспешно выползала темно-зеленая колонна-змея. Конвой по бокам, приглушенный расстоянием собачий лай.
– Пора приступать, Oberleutnant! – мертвец-чучело громко клацнул острыми зубами. – Первая смена. Ха-ха!
Желтая, ни клочка кожи, кисть расстегнула кобуру.
– Держите!
Walther P38 – тяжелый, неудобный. Ричард Грай никогда не любил этот пистолет.
Он его ненавидел!

Харьков, 2012 год 

Финальные титры

Автор благодарит за вдохновение и помощь в работе:

Всех творцов великой культуры Нуар, кинематографистов, писателей, критиков, зрителей и читателей.
Создателей фильмов «Касабланка», «Третий человек» и «Маска Деметриоса».
Мастеров экрана Хэмфри Богарта, Клода Рейнса, Петера Лорре, Фернанделя и Тото.
Джонотана Сарфати и Юрия Александровича Лебедева, физиков, исследователей Ноосферы.
Писателя и великого знатока редких настольных игр Дмитрия Скирюка. Все сведения о них взяты из его блога.
Хорошего человека Н.Ф.
Писателя, поэта и журналиста Льва Вершинина.
Авторов песен «Лили Марлен» и «Шелковый шнурок».
Группу «Uriah Heep».

И особо:

Свою маму и своих друзей.

Исторические и географические реалии

Географические реалии фильма во многом вымышлены. Города Эль-Джадиры не существует, Веркор – не плато, а горная цепь, двор возле дома на Остоженке, 12 выглядит совершенно иначе, рядом с «американским кафе» в Касабланке в 1941 году не было лавочек.
Все исторические эпизоды, упомянутые в фильме, включая Гражданскую и Вторую мировую войны, не соответствуют тому, что произошло в нашей реальности.
ТТХ оружия не совпадают с истинными.
Препарат «Сrustosum» в Португалии не выпускался.
Формулировки из наградного листа, включая неверное название ордена («Красное Знамя»), взяты из подлинных наградных документов.

Использованные тексты (в порядке цитирования)

Е. Шестаков. «Лолито».
Сергей Есенин. «Черный человек». Автор французского перевода René Guy Cadou.
Гийом Аполлинер. «Бестиарий, или Кортеж Орфея». Перевод М. П. Кудинова и М. Яснова.
Леонид Ещин. «Вроде танки», «Зарево», «Когда хромым, неверным шагом…» (Сборник «Стихи таежного похода»).
Семен Гулак-Артемовский. «Запорожец за Дунаем».
Поль Верлен. «Господин Прюдом». Перевод В. Шора.
Юлия Беломлинская. «Госпиталь» (Эпиграф из Алексея Хвостенко).
Прасковья Жемчугова. «Вечор поздно из лесочка» (разные варианты).
Lewis Carroll. «Through the Looking-Glass, and What Alice Found There».
Владимир Маяковский. «Облако в штанах».
Лев Вершинин. «Четвертая революция», (Сборник «С тобой и без тебя»), «На истрепанной книги пожелтевших страницах…» (Сборник «Страницы поэзии (Героика)»).
Антон Васильев. «Кутеповец».
Jean-Baptiste Clément. «Le Temps Des Cerises’ в вольном переводе автора.
Hans Leip. «Lili Marleen» в разных переводах.
Народная песня «Дочка-доченька» (вариант, исполняемый Владимиром Румянцевым).
Константин Подревский. «Шелковый шнурок».
Владимир Высоцкий. «Райские яблоки».
Марина Цветаева. «Белая гвардия, путь твой высок…»
Рудольф Грейц. «Варяг». Перевод Е. М. Студенской.
Народная песня «Кепка набок и зуб золотой».
Булат Окуджава. «Комсомольская богиня».
Алексей Апухтин. «Мухи».
Лев Вершинин. «Белогвардейщина…» (Сборник «С тобой и без тебя»).
Марина Цветаева, «О слезы на глазах!..»
Иван Кайф. «Штирлиц».
Леонид Ещин. «Осень без скорби» (Сборник «Стихи таежного похода»).
Алексадр Кушнер. «Времена не выбирают…»
Закирджан Халмухаммад Фуркат. «Мусаддас» в вольном переводе автора.
Herman Hupfeld. «As Time Goes By» в переводе автора (начало) и С. Болотина.
В фильме цитируется Библия в синодальном переводе.
Использованы реплики из фильмов «Касабланка» и «Третий человек».